Книга Полынь – сухие слёзы, страница 123 – Анастасия Дробина

— Ваше сиятельство!!!

— Простите… – Тоневицкий умолк.

Молчала и поражённая Вера. За окном потемнело, снова начался дождь, капли глухо забарабанили по крыше дома. В сгустившихся сумерках Вера не видела лица князя.

— И вот… Я в свои сорок лет чувствовал себя совершеннейшим щенком! Я знал, что время Аглаи на исходе, что ей уже не помочь… и старался делать всё, чтобы её последние дни ничем не были омрачены. Она, надеюсь, не почувствовала моей перемены к ней. Она умерла в Палермо, у меня на руках, последним её словом было моё имя… Бог мне судья, но все эти месяцы в Италии я думал только о вас. Даже когда ехал после похорон Аглаи в Россию – думал только о вас! Готовился выдержать приличный траур и сделать предложение! Полагал, что я всё же буду не самой бросовой партией для вас… – князь криво усмехнулся. – Но я, болван, не учёл, что вам вовсе не нужна никакая партия. Даже овдовевший князь Тоневицкий. Впрочем, вы мне быстро обо всём этом напомнили.

— Ваше сиятельство, вы заблуждаетесь, – жёстко сказала Вера, взяв себя наконец в руки. – Я никоим образом не могла вам ни о чём напомнить, поскольку у меня и в мыслях не было…

— Именно это я и имею в виду, – устало перебил Тоневицкий. – Я никогда не сомневался в вашей искренности. Вы действительно в упор ничего не видели и не понимали. И вы не поверите, как я этим восхищался! Женская искренность, Вера, – слишком большая драгоценность, чтобы не замечать её. Но… всё на свете имеет обратную сторону. После похорон жены я ясно понял, что если полезу к вам с предложением – вы мне бесповоротно откажете. Потому что не любите меня ни на грош, а на доходы от моего имения и моё родовое имя вам, уж простите, наплевать. Уж таким вы уродились феноменом… на мою голову. Поверьте, я вовсе не собирался… делать то, что сделал. Напротив, я готовился ждать, терпеть, надеяться… У меня всё же ещё было время, вы ведь сами заметили, что Аннет незачем отправлять в институт. Стало быть, вы занимались бы её образованием и далее, жили бы в имении, видели бы меня каждый день, и, возможно… Но всё это благоразумие пошло прахом лишь оттого, что я слишком много выпил в тот вечер… А вы задержались одна в классной комнате. Рассчитывать мне больше не на что. Итак, Вера Николаевна, – я кругом виноват перед вами и наказан сполна. Могу ли я теперь просить вашего прощения?

— Зачем вам это, ваше сиятельство? – грустно спросила Вера. – Не думаю, что мы с вами ещё увидимся когда-либо.

— Я в самом деле прошу вас вернуться в Бобовины.

— Это невозможно. Вы не можете не понимать.

— Вера Николаевна… – Тоневицкий снова подошёл к окну и долго не произносил ни слова, глядя на затянутый дождём двор. Затем, не поворачиваясь к Вере, негромко сказал: – Я помню ещё одну нашу с вами беседу. Помните похороны моего Митрича? Помните, как вы убеждали меня отпустить Сергея идти за гробом? Вы говорили, – и весьма сердито, – что Митрич был единственным близким человеком для моих сыновей. И вы были правы… к сожалению. Мне, как отцу, тяжело это признать, но мои дети меня никогда не любили. Я не женщина и рыдать по этому поводу не стану, но… всё же это неприятное чувство. Жаль, что дети не выполняют пятой заповеди Христовой, но тут уж, верно, ничего не поделаешь.

— Вы, я думаю, плохо помните пятую заповедь. – Вера наконец смогла подойти к столу и от свечи зажечь масляную лампу. Комнату осветило мягким зеленоватым светом, и две тени вытянулись на паркете навстречу друг другу. – В ней ни слова нет о любви. «ПОЧИТАЙ отца своего и мать свою» – сказано там. И Серж, и Коля, и Аннет всегда относились к вам с почтением и уважением. И ваша воля для них закон. Разве не это превыше всего, ваше сиятельство?