Книга Полынь – сухие слёзы, страница 124 – Анастасия Дробина

— Вы, конечно, вправе иронизировать… И скорее всего будете правы: я оказался плохим отцом. Чем же ещё объяснить то, что самые близкие люди для моих детей – старик дворовый и приезжая гувернантка? – Князь вздохнул, повернулся к Вере и, прямо глядя ей в глаза, сказал: – Вера Николаевна, весь этот месяц в доме ад. Аннет ни разу не подошла к инструменту, не взяла ни одной книги, почти ничего не ест, рыдает, валяется в постели, никого к себе не подпускает. Коля… – князь вдруг замолчал на полуслове, и тревожное предчувствие вдруг толкнуло Веру в сердце.

— Что Коля, ваше сиятельство? Он уехал в корпус? Он… он здоров?

— Нет, – глухо ответил князь. – В корпус он не поехал. Как только он понял, что вы уехали не простившись и скорее всего не вернётесь… согласитесь, не мог же я мальчику двенадцати лет, собственному сыну, рассказать в подробностях о том, что произошло! Вы были правы, он… он слишком нервный, слишком впечатлительный… Очень похож на свою покойную мать…

— Станислав Георгиевич, что с Колей?! – перебив его, вскричала Вера. Тревога её перешла в панику; плохо понимая, что и зачем она делает, Вера схватила Тоневицкого за руку. – Говорите же!

— У Коли была истерика… Пришлось уложить его в постель… и несколько дней я опасался за его рассудок. У него начался страшный жар, лихорадка… Он плакал, требовал, чтобы я послал за вами, порывался написать вам сам… Клянусь вам, Вера Николаевна, худших дней в моей жизни не было! Даже когда умирала Аглая, я так не мучился: ведь в её смерти я, по крайней мере, не был виноват! А тут…

— И вы только сейчас говорите мне об этом! – вскинулась Вера. – Битый час рассуждать здесь о чувствах, искать оправдания собственной подлости, напоминать мне о моих же сказанных случайно фразах… И ни словом не упомянуть о том, что Коля при смерти! Что же вы ему сказали, как объяснили?!

— Сказал, что вы спешно выехали к вашей матушке… И что вы непременно вернётесь.

— Что?.. – прошептала Вера. – Как же вы могли?!

— Вера, я не мог сказать ничего другого, – неожиданно жёстко проговорил Тоневицкий. – Более того – я здесь, умоляю вас о милости и готов на коленях просить о том, чтобы вы выехали со мной в Бобовины. Я поклялся сыну, что вы вернётесь и что я сделаю для этого всё, что в моих силах. Вера Николаевна, я понимаю, что как мужчина безнадёжно пал в ваших глазах. Но как отец прошу вас… Вы стали для моего сына больше, чем матерью, я не ожидал этого и не мог предвидеть. Вы же помните, ни один из детей не плакал после смерти Аглаи… Они не виноваты, они не могли любить её, почти не видя и совсем не зная. Но вы… Я не смогу жить, если Коля… если с ним… А ведь ещё и Сергей ничего не знает! Он с его бешеным нравом может закатить и не такое! Особенно в его теперешнем ослином возрасте, когда любой мальчишка мнит себя взрослым мужчиной, способным на решительные поступки! Вера, мне кажется, что за три года я достаточно изучил ваш характер. Он у вас скорее мужской, нежели женский, сантименты для вас – ничто. Но ваше чувство долга достойно восхищения. Мне остаётся уповать лишь на него. Я бесконечно грешен перед вами, но дети… Они не должны страдать из-за свинства их отца.

— Но как же вы могли-и… – простонала Вера, падая в кресло и закрывая лицо руками. Тоневицкий молчал. Лампа светилась зелёным светом, тени скрещивались на полу. За окном барабанил дождь.