Книга Смерть под ореховым деревом, страница 131 – Анви Рид

— Так забирайте всю мою храбрость, ведь не просто так я копила ее долгие годы. – Ее ладонь накрыла его. Она была холодной и влажной – видимо, Тея утирала слезы.

Другой рукой Отто сжал рубашку – там, где гулко билось сердце. Больно впился ногтями в кожу. Стиснул челюсть, закрыл глаза, пытаясь услышать себя. Свой голос, который подсказал бы правильный выбор. Но слышал лишь Доротею – ее печаль и отчаяние. Она была напугана, как и он. Она видела в нем спасение, как и он… видел спасение в ней. Доротея была права: звезды диктовали судьбы, и раз они молчали, то, значит, ждали, когда Отто сам заговорит с ними.

Иви все не появлялась. Приходила к нему лишь во снах – в кошмарах, где, напуганная, лежала прикованная цепями к кровати. Она плакала и звала Отто, а он сидел за стеной и, слушая ее горький плач, плакал вместе с ней. Он очень хотел забрать боль сестры, но не мог. Хотел облегчить ей жизнь, но… не мог. Бесполезный старший брат, что даже сейчас, сидя в плену, ждал от нее спасения. Он рисковал жизнями Иви и Дросса. Боялся. Дрожал, как ребенок, услышавший страшную сказку.

— Отто, – вновь раздался голос Доротеи, – держите. – Она просунула под дверь шершавый лист бумаги.

— Что это? – скользнув по полу рукой, Отто забрал послание.

— Мое доверие вам.

Она встала, отряхнулась и побежала прочь по длинным коридорам. Гул ее шагов отозвался эхом.

«Ее доверие» Отто так и не открыл. Спрятал в нагрудный карман, чтобы хранить у самого сердца.

Холодная ночь висела над Майнштадтом, а звездное небо заволокли серые облака. Они мешали Отто наблюдать за светилами, но Масу мало волновала погода. Ее волновал лишь ребенок, рожденный под созвездием Орехового Дерева.

— Долго ты будешь дурить меня, звездочет? – злилась Масу.

Она опиралась на полуразрушенный каменный стол в центре обсерватории и курила свою длинную трубку. Глубокого зеленого цвета дым стелился по полу.

— Я говорю вам правду. Звезды молчат.

— Лжец! – Она ударила кулаком по столу. – Все ты знаешь. Светила тебе уже давно обо всем рассказали, и ты тянешь время.

— Нет, поверьте мне. – Отто держался от нее на расстоянии.

Его каштановые волосы трепал холодный ветер, а по длинной шее бегали мурашки. Шерстяная накидка плохо согревала его декабрьскими ночами. Пальцы коченели, щеки румянились, а из горла так и рвался раздирающий нёбо кашель.

Масу выпрямилась, медленно подошла к Отто и прижала его к стене.

— Заставь светила говорить, иначе я… убью тебя. Повешу завтра утром тут, под потолком. Вспорю живот и отправлю кишки бандеролью старому часовщику.

— Но…

— Я даю тебе лишь ночь. Эту. Последнюю. Чертову. Ночь. – Она затянулась, выдохнула дым прямо Отто в лицо.

Затем развернулась на каблуках и, громко стуча туфлями по каменному полу, покинула обсерваторию.

Отто попытался отдышаться. Страх пульсировал у него в висках, и боль эта была сродни тысяче игл, что впивались в кожу. Прошло две недели. Близилось Рождество. Доротея оказалась права: Масу не собиралась его отпускать. Руки невольно потянулись к груди и, нырнув в карман, выудили оттуда сложенный листок. Отто не хотел его разворачивать. Боялся узнать то, что не даст ему отступить. Что-то страшное и, может, даже жестокое. Но времени у него больше не было.

«Отто», – прочитал он свое имя, выведенное корявым почерком. Доротея писала крайне скверно.