Книга Рассказы, страница 327 – Тим Каррэн

Что могло из этого выйти, неизвестно, потому что Чувак уже на связи:

— Это Чарли-Дельта-Шесть! Запрашиваю немедленную эвакуацию!

Многодиапазонная рация в его руке визжит и трещит. Статические помехи и пронзительный шум ползут по спинам, как черная вдова, что лезет к горлу. А затем взрыв визга — крик смерти Говнюка эхом разносится в ночи.

* * *

После этого Чувак отказывается трогать рацию. Она лежит в песке, куда он ее бросил. Никто не говорит. Никто не дышит. Звук смерти Говнюка бесконечно крутится в их головах.

Наконец Бешеная Восьмерка поднимает свой пулемет SAW к небу и кричит:

— О, сладкий Иисус, мерзость выползла из подвала ада! Покажи мне свою святую мощь, чтобы мы могли ее уничтожить!

Это даже не вызывает реакции у Пшеницы. Нет, он смотрит в ночь, пытаясь заставить шестеренки своего разума снова крутиться, потому что они заржавели и заклинивают, как старые болты. Это его парни. Его придурки. Его головорезы и убийцы. Ему нужно их поднять, разогнать до красной линии, вытащить из этой зоны смерти, пока от них не останутся только ботинки и кости.

Мы справимся с этим, —убеждает он себя.— На базе, с горячим кофе и вкусной едой, мы будем покачивать головами, вспоминая эту ночь.

— Так все и будет, — бормочет он тихо.

— Слушай, — говорит Простак. — Оно возвращается.

Пшеница чувствует, как его охватывает ледяная дрожь.

— О чем, черт подери, ты бормочешь? — громко и резко бросает он, переполненный едкой смесью сладкого уксуса и кислой ярости, как и ожидают его ребята. Он сжимает М4 за рукоять, глаза рыщут в поисках врагов. Подходит к стене, изъеденной осколками, и быстро выглядывает наружу. — Там пусто, маменькин сынок.

Все взгляды устремлены на тощие фигуры Пшеницы и Простака. Все, кроме Гетто, что замер неподвижно, мертвый от шеи и выше, словно зомби в тростниковом поле, его глаза устремлены в бесконечную ночь, на что-то, чего не видит никто другой.

— Ты не слушаешь, сержант. Буря. Она возвращается за добавкой.

Теперь все настороженно прислушиваются, уши как у кроликов, а мысли притуплены. Да. Вот оно: призрачный, тоскливый вой бури, песчаного демона, что крадется к периметру, втягивая пыль и песок в свои легкие для оглушительного, визжащего удара, который ослепит их, сдерет кожу, заклинит оружие и прибавит десять безжалостных фунтов к их снаряжению. Но страшит их не песчаная буря, а то, что таится в ее недрах.

— Она идет, точно, — говорит Чувак. — И когда она уйдет, нас станет меньше.

— Закрой пасть, — говорит Пшеница. — Мы уходим отсюда. Бешеный? На острие. Простак, пусть Гетто сам идет. Всем зарядить и быть готовыми открыть огонь.

— И куда мы идем? — спрашивает Простак.

— В пустыню, дерьмоголовый. Птички прилетят, и нам нужно будет дать дым. Хочу открытое место для эвакуации.

Но Простак лишь сухо смеется:

— У меня такое больное чувство, сержант, что они не найдут нас там, где будут искать.

Он не уточняет, и Пшеница рад этому. Есть вещи, которые он знает, и те, которых знать не может, но чувствует. Он ощущает их в животе и слышит их голоса в голове. И все это говорит ему одно тревожное: они потеряны. Вне пространства, вне времени, вне разума. Выхода нет, эвакуации нет из этого выжженного солнцем, разорванного тенями клочка адской пустыни. Ночь, и солнце больше не взойдет. Это совершенно безумная мысль… но она укореняется в его уме, обретает ясность в душе. Он не слышал ни одного грузовика там, ни истребителя, что горит в небе, как фитиль, ни лая собаки, ни рева дальних орудий. Там ничего нет, кроме хлещущего песка.