Книга Рассказы, страница 325 – Тим Каррэн

Вбитый, отработанный страх и ненависть к моджахедам сменились чем-то гораздо большим, более гнетущим и удушающим. Они все это чувствуют. Еще час назад они были воинами, верящими (или заставленными верить), что их дело не только справедливо, но и праведно. С исчезновением Мерфа и бойней Говнюка все изменилось. Они больше не крутые берущие жизни и делающие вдов; теперь они маленькие мальчики, сбившиеся вместе, дрожащие, с широко раскрытыми глазами, боящиеся темноты и безымянных ужасов, что ползают в ней.

Все перепуганные, кроличьи глаза устремлены на сержанта Пшеницу. У него опыт, звание. Нетерпимый, выносливый, ворчливый старый Пшеница. Он примет решение. Он скажет, что делать дальше и как к этому относиться. Он вырос на свиноферме в Арканзасе. Мы резали свиней каждую весну, — любит он рассказывать взводу. — Десятки и десятки. Ветчина, бекон, отбивные, колбаса. Черт, ребята, мы делали сыр из мозгов и суп из крови, отдавали рыла и уши собакам на игрушки. Использовали почти все. Он начал помогать с восьми лет. Когда свинью подвешивали, он держал жестяную миску, чтобы собрать кровь для супа после того, как бабка перерезала ей горло. Он вырос в крови, и это продолжилось в армии. Он жесткий, злой сукин сын в бою. Абсолютно бесстрашный.

Четыре пары белых глаз смотрят на него. Он весь в крови Говнюка, покрыт песком, пылью и кусками мух. Он облизывает сухие губы и сплевывает.

— Похоже, у нас тут серьезная задница. Вопрос в том, как нам выбраться целыми?

— Ты слышал его, — говорит Чувак. — Он сказал, что видел что-то… что оно идет из бури.

— Чушь, — отрезает Пшеница. — Ему привиделось.

— Он что-то видел, — настаивает Простак.

Пшеница вздыхает и закуривает сигарету.

— И что это за "что-то", о котором ты говоришь, сынок? У него есть имя?

Простак тоже закуривает.

— У таких вещей нет имени, сержант Пшеница. Я знаю только, что оно забрало Мерфа, а теперь и Говнюка. Нас прокляли. Та сумасшедшая ведьма в Фаллудже продала наши души року-н-роллу. После того, как мы замочили тех детей, мы заслужили смерти.

— Он говорит правду, — вставляет Бешеная Восьмерка.

Гетто начинает дрожать всем телом. Он не может усидеть на месте. Что-то кипит в нем, и он раздувается от жара. Как скороварка, ему нужно выпустить пар, иначе он взорвется.

— Ладно, черт возьми! Я не хочу слышать никакого долбаного бреда! Мы в полной жопе, а вы сдаетесь! — вопит он, весь его гангстерский лоск испарился. — Кто-то должен что-то сделать, пока оно нас всех не прикончило! Я не хочу сдохнуть, как Говнюк! Пшеница… черт возьми, ты просто сидишь и ничего не делаешь! Если у тебя не хватает яиц вести, я поведу! Домой — туда! Пойдем! Шевелитесь! Запускайте этот долбаный поезд!

Может, это началось как оскорбление для Простака, но быстро переросло в обвинение Пшеницы в неспособности (или ее отсутствии) руководить, делать хоть что-то, кроме как обмочиться от страха. И вот Пшеница, покрытый мухами, холодный от засохшей крови, запыленный, грязный, как какой-то жующий кости тролль, выползший из норы, вскакивает на ноги. Он быстр. Чертовски быстр. Ему на двадцать лет больше, чем Гетто, но это не имеет значение, когда он хватает его за нагрудник одной рукой и дает пощечину другой.

Гетто не может защититься от града шлепков, отчего краснеет его обветренное лицо. Пшеница валит его в песок и прыгает сверху.