Книга Рассказы, страница 907 – Тим Каррэн

Все это произошло, возможно, за две секунды.

Когда он попытался повернуться, то обнаружил, что не может. Его словно пригвоздили к месту, его расширяющиеся глаза уставились на искаженное ужасом лицо Гейл, которое чем-то напомнило ему лица солдат из окопов Первой мировой. Лица, обесцвеченные зверствами. Именно в тот момент, когда его внутренности сжались от страха, он увидел образ, возникший в его сознании, совершенно ясный и отчетливый. Он увидел мужчину, стоящего позади него, — высокого, мертвенно-бледного мужчину с восковым лицом и накрашенными красными губами, как у марионетки. Его глаза были огромными, глянцевито-черными, посаженными в сочащиеся красные впадины, похожие на сморщенные рты. В руке он держал садовый совок, идентичный тому, который держал сам Канг… за исключением того, что, когда взгляд Канга метнулся вниз, он увидел, что у него нет совка. Бука забрал его у него. Нет, ты сам отдал его ему, когда он попросил. Но это было безумием, потому что он никогда не говорил с ним и не видел его раньше в жизни. И все же… воспоминание было. Это лицо — белое, гладкое, без морщин — и глаза — огромные, выпученные, блестящие от черной водянистой жидкости — и рот — губы розовые и сочные, как сырой фарш, раздвигающиеся, обнажая жемчужно-белые зубы, зазубренные, как ножи для стейка — и голос — мягкий, шелковый, шипящий: Положи совок мне в руку, вот так, хороший мой. Вложи его мне в ладонь. И он вложил. О Боже, да, он вложил. Потому что, когда бука говорил, его слова превращались в ледяные щипцы, которые сжимали сердце Канга, оказывая неослабное и смертельное давление.

Воспоминание было таким же реальным, как и сокрушительным. И теперь он мог видеть буку, возвышающегося за ним, черную узкую тень, которая расширялась, как воздушный шар, наполняемый гелием, пока не превратилась в искаженную фигуру, держащую совок и опускающую его со смертоносной силой.

Канг вскрикнул, когда заклятие, сковывавшее его, было разрушено.

Он пригнулся, когда совок метнулся к его горлу, но тот лишь оцарапал его череп, содрав полоску кожи с волосами, и заставил его закричать. Он упал на колени, и это не казалось осознанным решением с его стороны. Он услышал крик Гейл, а затем почувствовал, как совок вонзился ему в шею. Боль была ослепительно-белой и всепоглощающей. Левая рука онемела, равновесие исчезло. Голова закружилась, по лицу струился холодный пот. Бука ударил не случайно. Никакой случайности здесь не было. Удар был рассчитан и направлен с абсолютной точностью, лезвие вонзилось в шею у плеча, рассекло плечевое сплетение и сделало левую руку бесполезной.

Задолго до того, как Канг смог осознать это, совок опустился снова. Он слышал, как тот рассекает воздух, словно качающийся маятник в старом фильме ужасов по Эдгару По. На этот раз лезвие пронзило другую сторону шеи, перерезав нервы плечевого сплетения, управлявшие правой рукой. Теперь и эта рука онемела. Она безвольно повисла, как резиновая. Кровь, ярко-красная, как поддельная вампирская кровь на Хэллоуин, залила перед его рубашки. Она была горячей, почти обжигающей, стекая по линии позвоночника на заднюю часть брюк.

Теперь бука стоял перед ним, и его гладкое белое лицо было изуродовано и рассечено рваными швами, кожа слезала полосами, как береста. Его глаза были теперь не столько черными, сколько багровыми, как запекшаяся кровь, зубы длинными, серебряными и кинжалообразными, как зубцы вертелов. Казалось, их были десятки и десятки, и самой кошмарной и жуткой вещью было то, что они двигались. Заостренные серебряные штыри то вонзались, то выходили из десен, как иглы швейной машинки. В этом был ритм: десять или двенадцать зубов в верхней и нижней челюсти выдвигались, в то время как другие рядом с ними втягивались, снова и снова.