Книга Ленты и ножи, страница 44 – Елена Сокол

Бросается в спальню сестер, а я спокойно иду переодеваться.

— Что? Мама, это не я. И не я! – слышится из соседней комнаты. – Я не резала ленты Марыли!

— А это что тогда?!

Она нашла ножницы, которые я оставила на столике в их комнате.

— Это не мое!

— И не мое!

Пока в спальне сестер разгорается скандал, я усаживаюсь к зеркалу и начинаю медленно расчесывать свои волосы. Они вряд ли высохнут до службы, придется идти с чуть влажными.

Мы выходим из дома, когда почти рассеивается утренний туман. Многие жители нашей улицы направляются в сторону костела – в основном целыми семьями. Я замечаю рослую фигуру, когда мы сворачиваем в сторону площади. Вижу ее в окружении белой дымки, но мне совсем не хочется убежать, пока он не заметил меня. Его силуэт размывается, будто я смотрю на него сквозь толщу воды, и в этот момент мне кажется, будто меня вновь окунает в тот зыбкий сон, где мы были вдвоем в тишине моей спальни и страх пронизывал меня насквозь.

Мы входим в храм. Внутри немного зябко. Большинство скамеек занято, и нам всем составом приходится сесть на предпоследний ряд. Мать недовольна: ей нравится внимать речам святого отца, глядя ему прямо в глаза, словно преданной фанатке рок-певца на концерте. Ее вера граничит с экзальтацией, и неудивительно, что ей хочется, чтобы священник запомнил ее горящие, внимательные глаза истовой христианки. А после мессы во время причащения взглянул на нее по-особенному. Так Кровь и Тело Христа, поданные из его рук, тоже будут иметь особенный, ни с чем не сравнимый вкус.

Ханна и Божена ерзают на сиденьях, мать этого не замечает – она увлечена появлением у алтаря священника. Мой отец вообще как будто спит: смотрит вперед без единой эмоции, взгляд у него отсутствующий. Прихожане оживляются, приветствуя настоятеля. Лица у всех такие одухотворенные, будто на них снисходит божественный свет. А мне приходится ежиться и обнимать себя руками, ведь у массивных дверей гуляет ветерок, а надеть кардиган я не догадалась: кто ж знал, что в костеле будет холоднее, чем на весенних улицах?

— Святым апостолом Иаковом было сказано, – произносит святой отец.

Я вздрагиваю от глухого стука позади. Но кажется, будто, кроме меня, никто его не слышал – все увлечены речью священника. Обернувшись, я замираю. Мое сердце пропускает удар. Это он. Дьявол. Прямо в святилище!

— Похоть же, зачавши, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть! – гремит под сводами храма голос святого отца.

Мой преследователь сегодня без кепки и капюшона. Одет так, что легко сольется с толпой. Серая рубашка, синяя толстовка поверх, удобные брюки. Я сглатываю, когда мы встречаемся взглядами. Он словно кто-то другой. Волк среди стада овец. Я вижу, как вспыхивают восторгом его темные глаза и как приподнимаются в зловещей улыбке его полные губы, и беззвучно вздыхаю. Идеальная маска.

Задержав на мне взгляд всего на мгновение, парень тут же отводит глаза. Подходит к вешалке, стоящей у выхода, вешает на нее свою куртку. Проходит к последнему, почти свободному ряду и собирается занять место. Я отворачиваюсь. Не хватало еще, чтобы родители заметили, как я сворачиваю шею, пялясь на мужчину.

— Апостол имел в виду не жертву, а согрешившего, – объясняет святой отец, заполняя костел звоном своего царапающего голоса. – И не смерть на плахе! А смерть души!