Книга Бездна с мягкими стенами, страница 52 – Анна и Сергей Литвиновы

Однако изоляция в крошечной камере оказалась лишь малой частью кары. И получаса не просидел – дверь отворилась. На пороге Степан, санитар, вечно мрачный тип с лицом садиста. Сейчас его неприветливое рыло озаряла странная кособокая улыбка.

Спросил почти ласково:

— У тебя, говорят, день рождения послезавтра?

— Ну да.

— Я тебе подарок принес.

Размахнулся – и со всей силы врезал в солнечное сплетение.

Меня скрючило пополам. А санитар продолжает сиять. Схватил за воротник, приподнял словно перышко, пропел:

— Желаю тебе стать хорошим мальчиком!

И влепил снова – в этот раз под подбородок. Я отлетел обратно на кровать, рот наполнился кровью.

Признаться, в шоке был. Да, здесь лупили. Но обычно не столь жестко.

Постарался спокойно спросить:

— Ты чего сегодня злой такой?

— А ты не злой?

— Нет. Просто таблы пить не хочу.

— Вы, черти, не шарите за добро, – философски изрек Степан.

И зарядил мне пару мощнейших лещей.

Я продолжал стоять на своем:

— Что я тебе лично сделал?!

— О вас заботятся, лечат! А вы только гадите в ответ! Думаешь, самый умный? Всех перехитрил?!

— Да что ты бомбишь, дядя Степа? Я, что ли, первый, кто от таблов косит?!

— Не в них дело!

И новый мощнейший удар.

Говорить по-хорошему больше смысла не имело.

Я прохрипел:

— Не боюсь тебя, чмо!

— Какой невоспитанный ребенок! – покачал укоризненно головой. – Хотя чего ждать от такой семьи?

Схватил за волосы, вдавил лицом в металлические прутья кровати. Одной рукой держал, вторая лапища сдавила мне шею. Я начал задыхаться, замолотил в отчаянии ногами.

— Сам себе день рождения испортил, – укоризненно сказал Степан.

И отвесил несколько новых изрядных подзатыльников – полоток закачался, в глазах потемнело. Затем спросил заботливо:

— Ты все понял?

Несомненно, воспитательный процесс ему не впервой и все, кто были до меня, лепетали ему, что да.

Но мудрец, получив рану, одерживает над ней победу. Поэтому я сплюнул кровь и ответил почти спокойно:

— Ты меня не сломаешь, придурок.

За что и получил – семь новых ударов. Но три последних почти не ощутил. Перед тем как отъехать в обморок, успел увидеть цитату из собственного доклада: «Сильная боль не бывает долгой»^[11].

Зато и Степан – не дождался ни слез, ни мольбы о пощаде.

Но покайфовать в бессознанке не дали.

Дальше в карцер явилась медсестра, сунула под нос нашатырь, потом велела Степану:

— Держи его.

И взмахнула шприцем. Пока вводила – быстро и очень больно – лекарство, сказала:

— Твой любимый рапиридон. Теперь не выплюнешь. Он пролонгированный. Две недели действовать будет.

У меня хватило сил рассмеяться. Почти беззаботно.

Озадачил – медсестра с санитаром переглянулись.

А я пробормотал:

— Спасибо за подарки, Степан. Я тебе тоже презент пришлю. Венок на похороны.

И от следующего его удара окончательно улетел в нирвану.

Две полицейские машины у съемочной группы были в аренде, но сегодня на площадку подкатила третья. Настоящая. Из нее вылезли двое в форме, мужчина и женщина. Что-то коротко спросили у администратора и двинулись к его вагончику. Лиля заметила первой:

— Шухер! К нам менты!

И побледнела.

— Чего ты натворила? – опешил Шелепихин.

Она шепотом ответила.

— Боже! – ахнул Эрик.

И не удержался – начал хохотать.

— Но почему полиция? – окончательно растерялась Лиля. – Такой статьи даже в кодексе нет!