Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 58 – Руфия Липа

«В нашей паре трындела я одна. Ты слушал и поддерживал, а я, дурёха, наглела и крепче взбиралась на твою голову. Каких сил тебе, Имир, стоило выдерживать мою болтовню изо дня в день? Как ты мог быть настолько терпеливым? Да родная мать в жизнь не слушала меня дольше, наверное, десяти минут! Господи! Кажется, я скучаю».

В конце августа парочка на крыше сарая глазела на темнеющее небо, на котором бледными огоньками загорались холодные звёзды.

— Как ни объясняй, стоит на своём! – скулила тихоня, положив голову юноше на плечо. – Упрямая, как ишак! Вчера у Лосевых опять шантрапа бухала! Пипец полный! Я в сортир выйти боялась, потому что через рабицу алкашня пялилась так, будто бесхозную цистерну с водярой спалила! Говорю: «Когда забор нормальный сварим?» А она мне, знаешь, что?.. «Нет смысла», бла-бла! «Лоси дырочку просверлят, чтобы следить, а мы и знать не будем». Типа «хоть видим, что соседи у себя на участке воротят»… И на кой оно надо, бухой цирк изо дня в день лицезреть?

Имир, рассмеявшись, поцеловал её в макушку.

— Люба, ты не перекроишь маму, не переделаешь. Она видит мир, как привыкла. Каким его знает, как умеет.

— И в чём проблема разуть глаза пошире?! – перебив, психанула сверстница.

— Ни в чём. Смотри. – Отличник показал подруге надкушенное яблоко. – У него ни один бок на другие не похож. Так и взгляд на мир. Смотришь на яблоко с этой стороны – румяной и гладкой – и кажется, будто мир соблазнительный и вкусный. Кто-то пялится на хвостик от ветки – и видит глубину, в которой, если спуститься, можно найти семена. А твоя мама глазеет, к примеру, вот сюда!

Юноша подсунул плод поближе к Любе.

— Разглядела? Червоточина!.. Вот и Александра Григорьевна её нашла, таращится туда и таращится. Дрожит со страху, боится, но и взгляд оторвать от лунки не может.

— Почему?

— А вдруг червяк-подлюка выскочит, схватит острыми зубищами и утащит в дупло?

— Ах-ах-ха! Проще свалить и пялиться в другое место!

— Тебе проще, а старших не перекроить. По своим предкам сужу. Знаешь, каких усилий стоило Сэро нашу маму убедить на рынке торговать? И представить не сможешь! А моя-то мать помоложе твоей лет на двадцать!

— Значит, твоя всё же захотела!

— Захотеть – одно. А вот решиться, Люба, другое! Не суди свою маму. Если она выбирает искать беду в гнезде червя – значит, было за спиной немало плохого опыта.

Имир оказался единственным верным слушателем не только её грустных исповедей. Ему девушка доверила мамины детские воспоминания, которые до этого бережно хранила в своей душе. Брюнет искренне сочувствовал Александре Григорьевне, послевоенному ребёнку, потому что понимал, отчего женщина видит мир сквозь кривое грязное зеркало.

Очнувшись, Поспелова вздрогнула. Панцирная сетка заскрежетала. «Ну и ну! Кряхтит, как старая бабка! Сколько лет развалюхе? Точно в предки мне годится! Как мы с Имиром умудрялись на древней черепахе не создавать шума?» Школьница крепко обхватила себя руками. Она соскучилась по объятьям цыгана, по его нежным прикосновениям и ласковому взгляду.

«Было столько возможностей узнать тебя, расспросить, выпытать, разговорить! Но я не задала ни одного вопроса. Ни разу не спросила тебя о тебе. Почему? Что за помои бултыхались в моей черепушке? Такой был жирный, смачный шанс стать первой, кто смог бы заглянуть в тёмные уголки твоей души, а я палец о палец не ударила! Детство твоё?.. Нафиг! Так, какие-то обрывки да крохи, которые ты едва успел вставить в моё пустозвонство. Жизнь в Сибири? Тоже ни хрена!.. Семья, родня, друзья? Опять хрен там плавал!.. Да что ты за эгоистка, Люба?»