Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 117 – Руфия Липа

— Люди злые, – несмело попробовала вставить Григорьевна тихим потерянным голосом.

— Люди злые, конечно! – психанул Александр. – Была б ты порядочной женой и хорошей матерью, у меня бы щас крыша не текла! Или ты решила, что я не помню, как в ревизорской должности меня малого по курортам таскала, где с начальниками-генералами шуры-муры вертела?! Считаешь, раз от горшка два вершка был, то не намотал на ус, как ты с любовниками отношения выясняла?! Хотел отец свалить, когда Любкой брюхатая ты была, и правильно бы сделал! Зажил бы, наконец, пахан счастливо хотя бы после сорока лет!

В гостиной заскрипел стул. Десятиклассница, не удержавшись, накренилась вперёд, чтобы заглянуть в проём. Сквозь полупрозрачную шторку она увидела присевшую Александру Григорьевну. Хозяйка некрасиво, грузно сгорбилась на стуле, превратившись в разбитую старуху. Толстый, неповоротливый брат взбудораженно вышагивал по прямой линии взад-вперёд, что было для него весьма необычно – девочка с детства видела родственника только в ленивой позиции сидя. Женщина молчаливо покачала опущенной головой, закрыла лицо руками, и через пару мгновений разрыдалась. Плакала мама громко, жутко, и было в её пугающих, скорбных подвываниях столько вины и жертвы, что Любе стало дурно.

— С чего столько слёз?! – взвизгнул Шурик, нависнув над плачущей матерью. – Жалеешь себя?.. Жалей! У меня жалости к тебе ни капельки нет! И не найдётся! Помню, когда сестру похоронили, как ты тётке сказала, кивнув на меня: «Почему этот жив, а моя доченька в могиле?» Так что слезливому концерту я, мать, не верю. Поэтому и свалил учиться в Самарканд: чтобы сбежать от твоей ненависти! Любка для тебя как игрушка, над которой можно измываться, топтать и травить, как таракана! Играйся на здоровье, но от меня держись подальше и крутить мной не пытайся!

Услышав, как разгорячённый брат грузно шагает к входной двери, подросток бросила тяжёлые сумки и метнулась шмелём на огород, в самый его край, где стояла уборная. Влетев в кабинку, школьница едва успела захлопнуть дверь, как её вывернуло наизнанку.

Скрючившись в потугах рвоты, она не могла никак опомниться. Голова шла кругом. Покидать зловонный сортир не хотелось: толчок казался уютнее и дружелюбнее, чем высокий белый дом, в котором только что гадко ругались её близкие.

Оставшийся день Люба была тише воды ниже травы. Тёмная от переживаний, она слонялась из угла в угол, не в силах посмотреть на мать, обращавшуюся к ней с поручениями. Брат укатил сразу после перебранки, оставив Солнечный 27 в уныло-разочарованном состоянии.

В последующие две недели старшеклассница, молчаливая и потерянная, впала в неистовый трудоголизм. Была проведена генеральная уборка: вылизан каждый закоулочек, каждый гвоздик, постираны многочисленные ковры, мебельные чехлы, занавески, гобелены. Сорнякам на огороде и в палисаднике объявили войну на истребление – Люба прополола все грядки, полянки, островки и дорожки. Спина ныла от усталости, мышцы одеревенели, но ей было плевать. Куда больше угнетала не прекращавшаяся тошнота, избавившая её напрочь от аппетита.

Тихоня не знала, какая злая муха пробежала между мамой и старшим братом, но то, что свалилось на неё из подслушанной перебранки, никаким образом не хотело укладываться в голове. Юная Поспелова, не в силах справиться с сумбуром отравляющих эмоций, похудела, осунулась и побледнела.