Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 63 – Руфия Липа

— Ну и ладно, Миша, ставь трояк. В долгу не останусь, не переживай.

— Ой, батюшки! – хрипло рассмеялся ровесник. – Вот только не надо мне угрожать!

Поспелова оглядела его круглое веснушчатое лицо – широкие бесформенные густые брови, блёклые светло-карие глаза, бледные полные губы, щербина меж передних крупных зубов, нос-картошка – вспомнила настойчивые уговоры матери любыми путями прилипнуть к ничего не подозревавшему однокласснику, и её затошнило. Со дна души поднялись, словно потревоженный ил в болоте, нестерпимая злость и жгучее отвращение – и Люба не удержалась.

— Не угрожать, а предупреждать, – язвительно обрезала она парня, выгнув спину, словно взбешённая кошка. – Терпеть тебя не могу, Крюков! Ненавижу! Ты стрёмный мухомор и бесхребетный подпевала! Ничего клёвого в тебе нету!

— Да куда уж мне… – Сыронизировал было школьник, но договорить ему не дали.

— Да никуда уж тебе! Обыкновенный кретин и размазня! Только и делаешь, что брюзжишь да канючишь! Ни характера, ни внешности! Ставь хоть двойбас – наплевать! За меня есть кому заступиться! А ты, чмошник, ходи и оборачивайся, чтобы сопелкой асфальт не пропахать, понял?!

— Эй, чего завелась?! – испуганно крикнул Миша в спину ровеснице, метнувшейся к выходу. – Поставлю я тебе четвёрку, Люба! Не нагнетай!

— Вали в жопу! – рявкнула, обернувшись, разъярённая Поспелова и выпрыгнула вон, оглушительно хлопнув дверью.

* * *

— Почему Тим не вступился за Камиллу, как думаешь? – поинтересовался Матвей у Жваника, ковырявшего ржавым карманным ножом в коре школьного тополя три буквы одного непристойного слова. – Он же её кадрил? Кадрил! А Поспелову, это чучело конченое, ни нам, ни Камилле не слил! Не по-пацански как-то, да? Почему?

— Та откуда я знаю! – буркнул Илья, насупив своё крупное рябое лицо. – Чхать на гавняного Ибрагимова! Кто он, мля, такой ваще, а?! Типа чё, если рожей вышел, можно вести себя, как козёл голимый, да?! А хер ему!

Жваник снова замолчал, продолжив сосредоточенно издеваться над беззащитным деревом, что давало его неразумной голове такую замечательную прохладную тень.

Матвей уныло поглазел на приятеля и отвернулся наблюдать за главным входом.

Сысоев преданно ждал с дополнительного любимую одноклассницу-брюнетку, чтобы проводить до дома, потому что сердечно переживал за неё. Мальчик искренне не понимал, зачем Степанченко укрыл от Виноградовой, что повеса шляется втихомолку со вшивой Поспеловой. Ещё больше блондин не мог вкурить, почему их лучший друг Тимон припрятал настолько вопиющий факт от него и Жваника. Негодовал за пострадавшую Камиллу и ненавидел ловеласа Сэро: как можно было променять офигенную красавицу на облезлую мышь?

— Эй, смотри, чума вышла! – засуетился блондин на бревне. – Зачёт по истории сдавала, корова! Одна, глянь-ка, прётся! К восточному входу идёт… Чего ей в той стороне надо?

Илья оторвался от вырезания неприличного слова и молча проследил за Поспеловой. Девочка, задумавшись, шустро проскочила мимо их лавочки, даже не посмотрев в сторону пацанов, поливавших её ядовитым взглядом.

— Мокрица помойная! – плюнул Жваник, достал сигарету и закурил.

— Овца паршивая! – поспешил добавить Матвей. – Ибрагимов рехнулся! Что он в ней нашёл?!

— С жиру бесится. – Жваник лениво пожал плечами, выдохнув сигаретный дым. Делать это непринуждённо и элегантно у рябого тучного шатена не выходило – скорее, неуклюже. Вальяжно пускающий струю дыма Илья смотрелся со стороны скудоумным маменькиным сынком. – Тёлки на нём, как чоканутые, виснут, курвы! Вот он и охренел.