Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 130 – Руфия Липа

Поспелову мучило, что Степанченко был с одноклассницами – у всех на виду, без крохи стеснения – ласковым и приветливым, а её публично оскорблял, в безлюдном месте бил и домогался. Люба, огорчаясь, недоумевала с роли, отведённой ей в 10 «А» благодаря Тимону, а также изумлялась, насколько иначе она сама видит мальчика в отличие от других. За почти пройденный десятый год обучения всеобщий любимчик раскрылся для неё с настолько неприглядной стороны, что вызывал уже не только явную опаску, но и еле сдерживаемое отвращение. Наносной лоск и блеск всеми желанного Тимофея тускнел в её глазах перед бездонностью той невидимой грязной изнанки, что имела честь не раз предстать перед ней так откровенно и омерзительно.

— Раздастся малейший писк в мою сторону, – ядовито прошептала Люба в ухо шатену, воспользовавшись всеобщей сутолокой в школьной столовой. – От тебя ли, от твоих уродов-друзей: гарантирую проблемы почище, чем Коробкин!

Услышав фамилию закадычного друга Ибрагимовых, Тимофей затравленно уставился через плечо на бывшую жертву. Поспелова поняла, что, блефуя, попала в точку, и мстительно усмехнулась:

— Не смей меня трогать, понял?!.. Ни своими руками, ни чужими! Больше я себя в обиду не дам!

* * *

«Осталось как-то без разговоров разойтись миром с Сэро, и можно жить спокойно», – размышляла девочка, прогуливаясь от библиотеки по цветущей улице солнечной станицы.

После субботней уборки кладбища, чувствуя себя виноватой перед мамой, когда-то похоронившей умершую в муках маленькую дочь, Люба решила помириться и в воскресенье навестила её на ж/д.

Старшеклассница, склонившись над книгой, молча слушала сальные перешучивания хамоватых работниц, зашедших к матери с бумагами, когда товарную кассу посетил по своим делам Ибрагимов Алмаз.

Едва переступив порог, старший Ибрагимов одарил внимательным взглядом девочку, скромно сидевшую в углу. Тихоня покрылась пунцовыми пятнами и, робея, сжалась на стуле. Мужчина, приметив её смущение, не стал нагнетать обстановку.

Глава цыганского семейства был одет скромно, неопрятно – по-рабочему, но это никак не портило его привлекательности. Обе коллеги, находившиеся в кабинете, разом притихли. Дородные тучные женщины бальзаковской поры подобрались, встряхнулись, приосанились настолько, насколько им давали эту возможность тела, давно потерявшие свои изгибы в многочисленных обжорствах. Грубые злые черты их ярко накрашенных лиц засветились умилением и благолепием. В помещении запахло кокетством.

Стены кассы загудели от заигрываний и полунамёков стрелявших разукрашенных очей. Алмаз Иштванович сдержанно отвечал на скользкие шуточки, держал дистанцию. Но ни удерживаемые им рамки приличия, ни вежливость не могли прикрыть ни его авантюрной натуры, ни особой житейской мудрости, которую можно было накопить только пройдя биографию, богатую на спонтанные приключения и подвохи судьбы.

Юная Поспелова сердцем понимала, почему женщин, – скорее всего, давно и счастливо замужних, – попавших под чары Алмаза, так штормило. Точно так же сносило её, неопытную дурёху, от нахала Сэро, легко располагавшего к себе. В отце же в силу отжитых лет было больше выдержанного зрелого шарма.

Александра Григорьевна вежливо ответила цыгану по делу, стыдясь поведения разошедшихся товарок. Он, поблагодарив, вышел из кассы, на прощание опять одарив школьницу прозорливым взглядом. Девушка оторопела и почувствовала себя ещё неуместнее.