Книга Мой ласковый зверь, страница 69 – Юлия Мош

Десять… девять… восемь…

Родственники переглянулись, их наглость начала уступать место страху. Лица побледнели. Тетя Рая, пискнув, схватила свою поношенную, но дорогую сумку, потянула мужа к выходу, почти волоком, словно он был мешком картошки.

— Ты пожалеешь! — крикнул дядя Петя, уже из дверей, его голос дрожал, а в глазах читался одновременно страх и злоба. — Мы еще придем! И полицию приведем! Скажем, что ты её держишь силой! Что ты её имущество отнимаешь! Мы тебя засудим!

Дверь захлопнулась с такой силой, что вздрогнули стекла в окнах, а в доме, казалось, пошел по стенам мелкий трещины. Глеб простоял еще несколько секунд, тяжело дыша, его грудь вздымалась, словно гора. Потом развернулся ко мне. Его глаза, все еще золотые, метались, пытаясь оценить моё состояние. Лиза... - прошептал он, его голос был полон боли и сожаления. Они правы. — прошептала я, не глядя на него, стыд и горечь обжигали горло, жгли глаза. — Из-за меня у тебя одни проблемы. Моя семья... мой мир... все это только тянет вас вниз. Может... может мне и правда лучше уйти? Я обуза для тебя. Глеб резко опустился передо мной на колени, его лицо было прямо напротив моего, его горячее дыхание обжигало мою кожу. Он взял мое лицо в ладони, его пальцы были грубыми, сильными, но удивительно нежными, заставил посмотреть на него, прямо в его золотые глаза, полные какой-то дикой, древней боли, бездонной тоски. Если ты уйдешь, я умру. — просто сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения, ни тени преувеличения. Это была горькая, страшная, неоспоримая правда. — Понимаешь? Не образно. Буквально умру. Моё сердце остановится. Это наша природа. Пара — это навсегда. Потеряешь — не жилец. Моё сердце остановится. Вместе с твоим. Но твоя мать... - начала я, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом безумии, в этом новом, обрушившемся на нас конфликте.

— Моя мать привыкнет. — перебил он, его голос был непреклонен, словно высечен из камня. — Ей придется. Потому что я выбрал тебя. И меня не волнуют чужие мнения, чужие титулы, чужие родословные. И никого другого мне не нужно. Кроме тебя. Ты слышишь меня?!

Я кивнула, всхлипнув, и слезы снова потекли по моим щекам, смешиваясь со стыдом, но сейчас — с надеждой. — Тогда хватит говорить глупости. — он прижал меня к себе, насколько позволяли гипс и моя коляска, вдыхая мой

запах, словно самое драгоценное сокровище, словно кислород. — Ты моя. Навсегда. И никакие родственники,

бывшие невесты или еще кто-то это не изменят. Мы справимся. Вместе. Через всё. И с твоими родственниками

тоже.

Лиза

Следующие несколько недель после выписки из больницы стали моим личным, очень необычным и невероятно уютным реабилитационным центром. Я училась жить заново с гипсом, который превращал мои ноги в тяжёлые, неповоротливые столбы, с постоянной фантомной болью, которая то затихала, то вспыхивала с новой силой, напоминая о пережитом. Но каждый день был наполнен его присутствием, его заботой, его любовью, которая окутывала меня, словно невидимое, но очень ощутимое кокон. Моё утро начиналось с его голоса, его заботливых рук, его запаха, который стал для меня самым надежным якорем в этом мире, моим домом, моей личной вселенной. Глеб по-прежнему не отходил от меня ни на шаг, его присутствие было моей самой лучшей медициной. Он кормил меня с ложечки, иногда такими смешными "самолетиками" из ложки, что я не могла сдержать смеха, читал вслух, его низкий, бархатный голос окутывал меня, а иногда мы просто сидели рядом, держа мою руку в своей, и я чувствовала, как его сила переливается в меня, наполняя меня новой жизнью, новым СМЫСЛОМ. Бабушка Анна Ивановна приезжала каждый день. Её морщинистые руки приносили с собой запах трав, домашней выпечки и бесконечной мудрости. Теперь она только и говорила, поглаживая мою руку, её глаза блестели от умиления: "Лизонька, держи его крепче. Такие мужики на дороге не валяются. Настоящий мужчина, но такой нежный с тобой". А в её глазах, когда она смотрела на него, читалось одобрение, смешанное с благословением и лёгким, еле заметным намёком: "Смотри мне, не обижай мою внучку!" Я потихоньку начала привыкать к мысли, что это всё реальность. Что этот невероятный мужчина, вожак стаи, сильный и могучий, действительно любит меня. Что у меня наконец есть дом, не просто стены, а настоящее убежище, безопасность, о которой я и мечтать не смела, и забота, которую я никогда не знала. Впервые за много лет депрессия, которая душила меня, словно липкое, тяжёлое одеяло, начала отступать, уступая место робким росткам счастья. Мир перестал казаться серым и враждебным, в нем появились новые, яркие краски, тонкие нюансы чувств и эмоций, которые я училась заново ощущать. Глеб был невероятно терпелив. Его терпение казалось безграничным, словно океан. Каждое утро он приносил мне завтрак в постель — поднос с ароматным кофе, свежими фруктами и хрустящими тостами, на которых иногда выкладывал вареньем смешные рожицы. Сам кормил, если видел, что мне тяжело держать ложку — однажды он даже притворился, что сам случайно промахнулся и испачкал нос йогуртом, чем вызвал мой искренний, заливистый смех. Его движения были осторожными, а взгляд нежным, полным обожания. Читал мне вслух по вечерам, когда я не могла уснуть, его низкий, бархатный голос убаюкивал меня лучше любого снотворного, особенно когда он начинал читать строгим голосом какую-нибудь дурацкую инструкцию к бытовому прибору, просто чтобы меня рассмешить. А еще он носил меня на руках. В ванную, на диван в гостиной, к окну, чтобы показать, как за окном распускаются первые листочки на деревьях. Бережно, будто я была из хрусталя, драгоценной и невероятно хрупкой.