Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 144 – Маргарита Фуаро

— Что ты несёшь?

Я посмотрела на него.

На человека, который видел во мне кровь рода, вещь, повод, рычаг. Не сестру. Не женщину. Не живую.

— Я не знаю, что случилось с той Миленой до конца. Я знаю только, что её привезли сюда умирать. Ваш род отдал её, зная, что первые четыре не вернулись живыми. Волчий дом принял её как пятую жену, зная, что тишина уже пахнет смертью. А я очнулась в её теле и решила, что хотя бы пятая не будет молчать.

Святозар шагнул назад.

Будто я ударила его.

— Ты признаёшь колдовство?

— Я признаю, что не понимаю всего. Но яд понимаю. Дым понимаю. Страх понимаю. Мёртвые руки, в которые вкладывают нить, понимаю. И когда старые мужчины называют убийство долгом — тоже понимаю.

Я повернулась к людям.

— Хотите судить меня за чужое имя — судите. Но сначала ответьте: если даже чужая душа увидела ваших мёртвых женщин, почему свои столько лет отворачивались?

Тишина.

Такая, что слышно было, как Ясна дышит.

И тогда Малуша вышла вперёд.

Маленькая, с сажей на щеке, с дрожащими руками.

— Она моя госпожа, — сказала она.

Голос сорвался. Но она не отступила.

— Когда меня били у колодца, она сказала: «Не трогайте моих». Никто так не говорил. Ни родные, ни старшие, ни ключницы. Если она чужая, то почему только чужая за нас вступилась?

Варка хмыкнула и встала рядом с ней.

— Ага. Ведьма, не ведьма — раны промывает лучше Ждана. И детей не травит. Для нашего дома уже чудо.

Эйрик шагнул следом.

— Я видел Ладу живой. Видел Лушу мёртвой. Эта женщина не заставила мёртвых говорить. Она просто слушала, когда живые наконец перестали врать.

Климент поднялся с лавки.

— Я подтверждаю: почерк Огнеславы подлинный.

Остромир пискнул из-за стола:

— И печать тоже!

Добрыня вытащил меч и поставил остриё к полу.

— Я за князя. И за пятую княгиню. Кто считает иначе — пусть говорит с мечом.

Ратибор посмотрел на него устало.

— Добрыня.

— Что?

— Это называется «пусть говорит»?

— Как умею.

По гриднице прошёл нервный, почти живой смешок.

Маленький.

Но он сломал страх.

Миронег понял это.

Я увидела, как в его глазах погасла первая уверенность.

Не вся.

Но первая.

Ратибор подошёл ко мне.

Шёл медленно, но сам.

Остановился рядом.

Не впереди.

Рядом.

— Я не знаю, кто ты была до этой земли, — сказал он так, чтобы слышали все. — Но знаю, что с того дня, как ты открыла глаза в моём доме, ты спасла мою дочь, моих людей и правду моих мёртвых жён. Если это чужая душа — значит, чужая оказалась честнее своей.

Я почувствовала, как что-то дрогнуло внутри.

Не сломалось.

Отпустило.

Он повернулся к совету.

— Миронега Сухорукого взять под стражу. Радомира — под стражу. Ждана, Твердяту, всех, чьи имена назовут свидетели, — живыми, если возможно. Мёртвые сегодня сказали достаточно. Теперь пусть живые отвечают.

Миронег улыбнулся.

Очень тихо.

— Ты думаешь, всё кончилось?

— Нет, — сказал Ратибор.

— Хорошо. Значит, ещё способен думать.

Старый боярин сам протянул руки дружинникам.

Без борьбы.

Но когда его уводили, он остановился рядом со мной.

— Ты назвала кровь, пятая. Теперь она польётся.

— Возможно.

— И останешься?

Я посмотрела на дощечку с именами.

На пустое место.

На Милену, которой уже не было и которая всё же дала мне тело, голос, судьбу.

— Да, — сказала я.

Миронег кивнул.

— Тогда ты ещё поймёшь Ратибора. Власть всегда заставляет выбирать, кого не успеешь спасти.