Книга Месть ниоткуда, страница 114 – Михаил Михайлович Попов

Успокоим себя тем, что если бы я свихнулся, то не спрашивал бы себя: «А не свихнулся ли я?»

Василиса очень спокойно выслушала мои телефонные, а потом и очные возмущения в адрес невозмутимого молодого священника. Обычно она не решается мне противоречить, когда не согласна, тихо помалкивает, а тут выступила с целой проповедью. По ее мнению, ничего иного, кроме именно такого к себе отношения, я и не заслуживал. Молодой поп меня еще пощадил, потому что наверняка сразу же почувствовал фальшь в моих словах — ну какой ты, Женя, психотерапевт? — но решил не разоблачать, не ввергать в тяжелую неловкость. Он аккуратно и деликатно указал мне ту единственную дорожку, по которой мне следовало бы отправиться в данной ситуации. То есть постись, молись, исповедуйся, а там жди полномасштабного прояснения в душе и сознании.

Возразить мне было нечего. Не кричать же, что у меня своя голова на плечах и я могу отличить, когда мне пытаются помочь, а когда пренебрежительно отставляют, не снисходя до серьезного разговора. Моя уверенность в «своей голове на плечах» сильно была изъедена сомнениями с разных направлений, но не до такой все же степени, чтобы рухнуть. Тем более мне очень бы не хотелось, чтобы Василиса подумала, что я распадаюсь в прах как личность под воздействием ее слов.

Мы молчали, сидя друг против друга на неуютной мартовской скамейке на краю Страстного бульвара. И я вдруг обнаружил, что женщина эта смотрит на меня без обычного тихого зазыва и приязни. Какая-то в ней появилась отвлеченная строгость, и она ей очень шла. Вплоть до того, что приходилось признать: Василиса — почти что красавица, и даже, кажется, знает об этом. Да к тому же она еще и морально-интеллектуально меня выше. По крайней мере, в настоящий момент.

Оставалось только встать и уйти.

Но она заговорила. Причем о вещах, имеющих отношение ко мне. Напрямую.

— Ты извини, может, тебе это неинтересно.

И начала излагать историю гибели моего заслуженного деда. Выехал он из Барнаула в июле 1924 года на сельскохозяйственный праздник в село Зеркалы, где рассчитывал выступить перед местной беднотой, чтобы побудить ее к большей революционной решительности в делах. Один выехал, несмотря на уровень должности, на бричке, запряженной парой лошадок. И вот возле брода на речке, название которой не уточнено, из кустов к нему выскочили кулаки на лошадях, человек шесть-семь.

Я зачем-то кивнул в этом месте, как будто был свидетелем события. Василиса на секунду запнулась, но продолжила. И вызванные ее рассказом кулаки начали в моем воображении избивать моего отстреливающегося из маузера деда прямо в бричке. Ее (бричку) потом нашли настолько залитой кровью, что можно было предположить: парочку врагов предок мой продырявил.

Василиса сделала перерыв, достала из сумочки сигареты, закурила. Она готовилась перейти к самой страшной части рассказа. Выпустила дым в бледный, безжизненный воздух.

— Чоновцы, которые нашли тело, привезли его в Барнаул. Но тело было так изувечено, что они не решились передать его с рук на руки жене, — выдал я. — То ли ее не было дома, то ли чоновцы постеснялись, но только тихо положили тело в сенях. Лишь на следующий день жена, моя беременная бабушка, обнаружила его. Тут и родила мою мамочку, похитительницу стиральной машинки.