Книга Месть ниоткуда, страница 117 – Михаил Михайлович Попов

Не знаю почему, но меня это известие огорчило. А вдруг, если хорошо покопаться, за каждым таинственным и странным фактом последних дней обнаружится такой Криворучко? Это не конец света, а чье-то «неодолимое» желание подурачиться. А что, если никакой бездны поблизости для всех нас нет, а просто главный демиург этого мира носит фамилию Криворучко?

Но тут мне припомнился взорвавшийся автобус с деньгами, пылающие по ночам машины, разбитый отцовским горем Петрович, и я понял — успокаиваться рано.

Криворучко — исключение. В колоссальном вале необъяснимых событий может затесаться и некоторое количество объяснимых. Кто знает, может, отыщется и хулиган, нападавший на музыкантов в подземных переходах. И его тоже осмотрит врач, и скажет — ничего страшного.

Это ничего не меняет.

* * *

И тут: звонок в дверь.

Мне не хотелось ни с кем встречаться. В данный момент сильнее, чем когда бы то ни было. Я прокрался в прихожую на цыпочках и осторожно глянул в глазок. И уже в следующую секунду отпирал дверь.

Ипполит Игнатьевич вошел с таким видом, будто мы заранее договорились о встрече. Спокойно поздоровался. Он выглядел обыкновенно, никаких следов издевательств или измождения заметно не было. Он даже задумчив был почти как обычно. Сел в кресло рядом с диваном, а я встал спиной к телевизору, где рассказывали о группе школьников, угнавших воздушный шар с горелкой из аттракциона в парке Хабаровска. Все это в знак протеста против ЕГЭ.

Ипполит Игнатьевич посмотрел на меня снизу вверх, при этом в каком-то смысле и сверху вниз, как человек бывалый смотрит на не нюхавшего пороху.

— Меня выгнали.

Мне нечего было сказать, и я ничего не сказал.

— Они обвинили меня в краже телефона у санитара Камбарова и вынудили уйти.

— Не хотите кофе?

— А у вас нет ничего выпить, Женя?

У меня были только остатки паленой текилы, купленной в алуштинском магазине год назад. Разумеется, старику, да еще перенесшему то, что он перенес, предлагать это пойло было нельзя.

Я налил ему треть стакана, принес на блюдце, куда положил еще половинку безвкусного зимнего яблока за неимением лимона. Он выпил, закусил. Не поморщился и не поблагодарил. Он, видимо, считал, что мы с ним все еще участвуем в какой-то совместной борьбе с темными силами, и сейчас он находится не в гостях, а на явке.

— Поздно. Товарищ Ракеев опоздал, но главное мне узнать удалось.

Я никак не мог определиться со своим отношением к нему. Он временами казался мне почти жалким, почти комическим персонажем, но вместе с тем куда деть майора Рудакова и подполковника Марченко?! Я молчал, не стал спрашивать, что именно ему удалось узнать. Пусть все делает сам.

Он покосился на свой пустой стакан. Извольте. Я налил еще грамм пятьдесят и извинился, что нет лимона. Зачем? Если уж извиняться по этому поводу, то при первой рюмке. Значит, все же дергался.

— Я ведь хорошо, очень хорошо знаю устройство этого учреждения. У Модеста Михайловича было не совсем правильное обо мне представление. Он думал, что я тихий дурак в нарукавниках, а мне до всего было дело. Я совал нос свой повсюду.

Я вспомнил, что Модест Михайлович отнюдь не вспоминал об Ипполите Игнатьевиче как о божьем одуванчике, но промолчал.

— За время моей службы в институте переоборудование происходило трижды. Так вот, через мои руки бумаги на новую технику не проходили, только цемент, кафель, трубы, мебель…