Книга Месть ниоткуда, страница 122 – Михаил Михайлович Попов

— Так она уборщицей работает?

— Да, — услышал я голос сзади.

Нина вошла так же бесшумно, как и я. Она была все в том же сером плаще, лицо ничего не выражало. Ей было плевать, что ее разоблачили. Ни Рудик, ни Коноплёв, ни я не являемся отцами этого ребенка индиго, хищно улыбающегося у раковины. Да, я невольно поймал Нину на обмане, но мне было от этого скорее неловко. К тому же я не мог сообразить, что меня больше удивило: то, что Нина не жрица любви, или то, что она не мать бойцовой девочки.

— Что стоишь, развязывай.

— Да, действительно, что это я…

Я занялся веревочными узлами. Накручено было умело, как будто работал спецназовец.

— А ты, акулка, — к себе!

Майка бодро развернулась на спортивных ногах и исчезла.

— А ты — тащи!

Бедная женщина, выпав из веревочных петель, превратилась в кусок пьяного киселя. Халат ее тоже скрывал плохо, так что мне пришлось транспортировать растекающееся, несчастное, хныкающее женское существо по захламленному коридору. Запихнув ее под одеяло в относительно свежую постель, я с облегчением выпрямился, вытирая капли пота, набежавшие в брови.

Нина появилась откуда-то из недр квартиры с пачкой документов в руках.

— Я же сказала: вниз, к машине.

Замечать ей, что она ничего не говорила, было бесполезно. Пришлось идти обратно к постели, добывать уже погребенное тело обратно. Слава Богу, Нина мне помогала немного — поправила на сестре халат, зверски перетянула его на поясе, подтянула сползшие колготки, напялила тапки, подхватила пьяненькую под одну руку. Мы погрузились в лифт, выгрузились, впихнули Ольгу на заднее сиденье, сложив ее вдвое, что выдавило из нее невразумительные слезные стоны.

— Садись вперед, я тут пока сама.

На мою попытку что-то спросить она пояснила:

— Там пересменка, может не быть санитаров.

Водитель, видимо, был предупрежден, потому что вел машину молча.

— Н-да, — произнес я, потому что невозможно было сидеть, ничего не говоря.

— Что ты имеешь в виду? — цепко спросила Нина.

— Да ничего.

— Как я вижу, ты и так все понял.

— Ну-у. Майка…

— Да, она моя племянница, а это вот моя сестра-алкоголичка. Такая у меня семья. Салон мой сгорел (и в прямом, и в переносном смысле), зарабатываю в данный момент тем, что прибираюсь в разных притонах и офисах.

И в эту семью мне почему-то был закрыт вход в свое время. Забавно. И, кстати, до сих пор досадно. И все еще хочется спросить — а почему? Из чего ты, дорогая, лепила свое чувство превосходства?

— Ты не думай — она, Майка, не бешеная молодая зверюшка, как может показаться. Умненькая, наоборот, все схватывает на лету.

— И маму любит.

— Ты ничего не понимаешь.

— Кое-что видел.

— Что ты видел?! Как она с ней носится, когда Оля не пьет! А сейчас — обида, понимаешь, обида до ярости. Но в последнее время Майка мягче стала.

— Мягче?

— Да, раньше было похуже, а теперь все больше словами действует. Набралась у Коноплёва словечек… Но все равно по сравнению с тем, что было, не девочка — ангел. И главное, не понять — с чего? Уж не ты ли ее вразумил?

Ольга вдруг тихо и сладенько запела, медленно задергалась.

— Только попробуй — я тебе лоботомию сделаю, сволочь, — резко снизив голос, прошептала Нина в ухо сестрице.

— Эй, вы там, что там у вас, — забеспокоился шофер. — У меня чехлы новые.