Книга Windows. Окна Большого города, страница 76 – Марина Белкина

Проводив маму, Ева достала с балкона ведро и швабру, набрала воды и вымыла полы. Все правильно. Надо учиться обслуживать себя самой, не вечно же маме тут жить. Обливаясь по́том, она доползла до стула в кухне, села. Ведро стояло посреди коридора: вылить воду сил не осталось. Ева поднялась, решив прилечь в комнате, сделала шаг и поскользнулась. Растянулась посреди коридора, больно стукнувшись животом. Скользкие поверхности не зря пугали Еву.

Она добралась до кровати, отшвырнула протез, ощупала свою маленькую искалеченную ногу. И закричала. Раз, два и три. Звериный рык разнесся по этажам, клетушкам квартир, в которых люди закрылись, отгородились. Уединились со своими мужьями, детьми и азалиями. Бросили, оставили Еву один на один с ее одиночеством.

Наплакавшись, она уснула, всхлипывая и чувствуя сквозь сон боль в пятке, которой не было.

Белая птица воспарила над комнатой и выпорхнула в окно. Дом таращился редкими желтыми окнами. Сотни квартир, в которых сотни, а может, тысячи людей. Говорят, столько людей сжигали в печах Освенцима каждый день. Несколько тысяч.

Одно из трех заветных окон на седьмом этаже горело красным абажуром. А ровно под ним, на этаж ниже, светилось другое, обрамленное тюлевыми занавесками. За ним хлопотала над нехитрым ужином, громыхала кастрюлями энергичная бабушка Аглая Ивановна, та самая, со следами былой красоты, которую Ева часто встречала на скамейке. Давно, словно в другой жизни. А за столом сидел рыжеволосый мальчик, прижимал к груди желтую, как солнце, мягкую игрушку и улыбался.

Я отпер дверь ключом с головкой в виде короны и оказался в коридоре, по которому проходила ковровая дорожка. Колени задрожали, в глазах потемнело, и я начал оседать на пол.

Очнулся я в больничной палате на шесть мест. Палата явно требовала ремонта, краска хлопьями облетала со стен, угол потолка украшали желтые разводы. Двое анубисов в белых халатах несли носилки с телом, накрытым простыней. Все шесть кроватей были заняты. Неужели они забрали покойника с моей кровати и положили на нее меня?

— Симпатичная майка. Дорогая? – завистливо спросил сосед слева, черноволосый парень моих лет. Обе руки его были забинтованы по локоть.

Я пожал плечами.

— Не помню.

— Амнезия, – сказал он, как мне показалось, злорадно. – Воду номер два – от нее хорошо.

— Где я?

— В клинике желудочных болезней.

Ноги гудели, в левой половине головы разливалась мигрень, но я не мог не заметить, что на третьем этаже Восьмиэтажки условия содержания проклятых стали куда лучше. Не было раскаленной дороги Коридора Вечности, разрывающего душу отчаяния почты и чада лагеря смерти. Тепло, и даже кровать с постельным бельем. Возможно, оставшимся от покойника, но тем не менее. Я огляделся.

Справа от меня на кровати возле большого окна стонала бабулька. Напротив – две совершенно одинаковые женщины в байковых халатах.

— Близнецы, которые завидуют друг другу, – прошептал парень. – Та, что слева, увела парня у той, которая у окна. Или наоборот. Они не помнят. Тут зависть – главное проклятие. Кстати, я Серхио.

— Артем, – представился я.

— Я сжег мясную лавку своего брата. Все думают, что из зависти, но это не так! Меня оговорили. Я здесь по ошибке.

— Конечно, – кивнул я.