Книга Первая любовь королевы, страница 60 – Роксана Гедеон

Если бы из Кале прибыл Сомерсет, в Лондоне было бы потише. Хотя добрые английские мещане и не одобряли внебрачных связей, и подозревали милорда герцога в том, что он делит с королевой ложе, все же он был мужчина, паче того — англичанин, и его можно было бы терпеть. Но терпеть француженку — это уж чересчур. Пожалуй, эдак все французы не удовлетворятся тем, что побеждают у себя на родине и грабят английское побережье, а захотят перебраться на остров и захватить власть здесь, в Британии!

Даже до Вестминстера, случалось, долетали крики толпы:

— Пусть королева покажет нам короля!

— Где наш добрый господин Генрих?

— Если король мертв или безумен, пусть скажут об этом! И пусть его светлость герцог Йорк позаботится о нас!

Последний возглас, как правило, принадлежал людям герцога, однако взволнованная, возбужденная толпа могла подхватить его в любой миг. Ибо Ричард Йорк был куда милее француженки, во всяком случае, он был мужчина и англичанин. Кроме того, приближалось заседание парламента, и всем было ясно, что Палата Общин, воспрянув духом и освободившись от давления Сомерсета, без всяких колебаний поддержит герцога Йорка.

Как раз в разгар этих волнений забил колокол в Вестминстерском аббатстве. Ему ответил Варфоломей Великий^[45], отозвалась также Круглая церковь Темпла, а затем и все прочие храмы Лондона. Останавливаясь посреди улицы, горожане вопрошали:

— Что это значит? Какая-то новая напасть?

Это значило, что как раз тогда, когда верные Маргарите Анжуйской вельможи, съезжаясь в столицу, ожидали распоряжений или хотя бы моральной поддержки, когда было самое время бороться за симпатии каждого пэра в Палате лордов, королева почувствовала первые родовые схватки — на две недели раньше ожидаемого срока.

9

Роды у королевы оказались на редкость долгими. Два дня Маргарита Анжуйская не могла разрешиться от бремени, и в этом усмотрели очередной недобрый знак. И те же два дня, пока сама королева и ее сторонники не в силах были что-либо предпринять, герцог Йорк со свитой разъезжал по городу — могучий, привлекательный, на ослепительно-белом коне, в алом бархатном сюрко, подбитом соболями и весьма напоминающем мантию.

Он выглядел настоящим молодцом, от него веяло силой и решительностью, и многие женщины млели от одного только взгляда его светлости. Бедняки выбегали на улицу, крича: «Англия и Йорк!», «Да хранит герцога святой Георгий!», и собирали мелкие монеты, которые его светлость швырял в толпу. Рядом с ним был старый герцог Солсбери, убеленный сединами, мудрый и сильный. Но особенные восторги заслужил у толпы сын последнего — молодой Уорвик был чудо как привлекателен и удивительно прост. Ему ничего не стоило посидеть с солдатами или горожанами в таверне, похохотать над славной байкой за кружкой доброго пива.

Он даже позволял фамильярно называть себя «медведем» и, как обычный гуляка, случалось, задирал юбки девицам и распевал песни в компании развеселых потаскух.

Толпа восхищалась молодым знатным лордом, который не гнушался простыми людьми. Его любили солдаты. И когда граф Уорвик, сверкая зелеными глазами, говорил, что, коль скоро бедняга король болен, следует доверить королевство его светлости Йорку, ибо тот доказал свою твердость и мудрость, было очень даже приятно поддержать такой разумный призыв. Ей-Богу, глядя на эту пеструю, сияющую кавалькаду йоркистов, на улыбающихся и уверенных в себе вельмож из стана Белой Розы, хотелось и самому приободриться, надеяться на лучшее, тогда как помешанный король и королева, рожающая ребенка, сами явно нуждались в поддержке и никакой прочности и благоденствия своим подданным обещать не могли.