Книга Русские заветные сказки, страница 57 – Александр Николаевич Афанасьев

Древние египтяне из года в год наблюдали живописный процесс опустошения земли и последующего её возрождения. Умирание упавшего в почву зерна и прорастание из него новой жизни. Они тоже воспроизвели это в своей мифологии, отголоски которой мы и сегодня продолжаем наблюдать в художественной и повседневной жизни. Поэтому-то и все мировые монорелигии родом оттуда – из понятия о вечном цикле жизни и смерти. Как и традиции отмечать наиболее значимые праздники – Пасху, Рождество и Новый год. Вспомните их символы: яйцо, зерно, как пример объединённых начала и конца. Весной отмечается самый древний в мире из празднуемых по сей день праздник – Навруз (в переводе с персидского «новый день»). Ассирийцы тоже празднуют его – только первого апреля. У них он называется Хаб-Нисан и связан с конкретной датой, потому что этот народ уже две тысячи лет разбредается по планете, не имея своего официального государства, а значит, и привязки к «плавающему» лунному календарю.

В общем, мотив умирания и воскрешения метафорически воспроизводится в природе с приходом весны. И именно поэтому в нашей сказке заяц весной оживает, у него играет кровь, и он отправляется по лесу в поисках способа унять свои плотские заячьи страсти.

Эта сказка из цикла историй, где главные герои – животные. Вспомните, как много мы знаем сказок со всего мира, где звери – полноправные и полноценные герои повествований! Нас совершенно не смущает череда несовместимых, невозможных, нереальных деталей, элементов таких сказок. Животные в них находятся бок о бок с людьми, на равных взаимодействуя с ними, как будто это в порядке вещей. Или между собой они разговаривают, ведут жизнь, подобную человеческой, со всеми бытовыми, личными, или даже, как в случае с заветными сказками, интимными подробностями.

Это – далёкий привет от первобытного мировоззрения нашего древнего предка. Когда он воспринимал мир единым живым организмом, где в безграничном взаимодействии сосуществует живое и неживое, зримое и незримое. В его фантастическом, волшебном представлении одушевлены и люди, и звери, и растительный мир. Обращаться можно и нужно не только друг к другу, но и к духам предков, к стихиям, к деревьям, к животным. Многих из которых он отождествлял со своими первопредками, понимая их как тотем.

Тотемизм^[34] – одна из основных форм традиционных (первобытных) верований. Он основан на представлении о родстве между определённой социальной общностью (обычно родом) и тотемом – мифическим предком. Тотем считался старшим родственником, от которого магическим образом зависели жизнь и благосостояние рода в целом и каждого родственника в отдельности. Как правило, членам общности, носящей имя тотема, запрещалось (кроме ритуалов) его убивать и употреблять в пищу. О том, насколько ближе тотемизм оказывается к нашей современности, чем мы думаем, говорит существование фамилий, производных от названий животных и птиц; гербов и логотипов, содержащих их изображения. Они напрямую из глубокой древности напоминают нам о значении, символизме и аллегориях, связанных с теми или иными представителями животного мира. Так, заяц мог быть символом вожделения, но позднее, при христианстве, выступал аллегорией верующего, ищущего прибежища во Христе. Например, способность зайца лучше бежать в гору, чем с горы, использовалась как наставительный призыв следовать тому же принципу на пути веры и добродетели. В фольклоре, анекдотах, шутках часто проявляется любовно-брачная символика зайца. Кстати, отсюда и образ пасхального зайца как плодородного, дарующего (буквально – пасхальные яйца, символ возрождения) начала. В сатирических сказках Салтыкова-Щедрина заяц выступает персонажем, который служит идеологической дидактике. В зайцах персонифицируются обыватели, которые выдают собственную трусость перед властью за благородство («Самоотверженный заяц») или за рассудительное смирение («Здравомыслящий заяц»).