Книга Русские заветные сказки, страница 58 – Александр Николаевич Афанасьев

Итак, завязка как будто обычная: трусоватый, но сластолюбивый зайка приходит к лисе. Лиса в литературе часто выступает аллегорией хитрости, лести, обмана. Взгляните, как схоже восприятие лисы в культурах, разбросанных по всему миру: в скандинавской мифологии лиса часто сопровождает бога Локи, чей характер схож с повадками животного. Он отличается острым умом, хитростью, склонностью к обману и коварству. В Японии лисица кицунэ считается духом дождя и символом долголетия. Согласно преданиям, эти животные обладают мудростью, магическими способностями и могут жить сотни лет. В китайских и корейских легендах лисы могут превращаться в прекрасных девушек, чтобы соблазнять людей и питаться их жизненной энергией. В древнерусской мифологии Лиса Патрикеевна – традиционно плутовка. Кстати, у лисы отчество Патрикеевна, потому что оно произошло от имени литовского князя Патрикея Наримунтовича, известного своей хитростью. В конце XIV века он был назначен наместником в Новгороде, где сеял раздор и поощрял разбойников. Его неблаговидные действия сделали имя Патрикей нарицательным для коварного человека, а его образ слился с лисой в сказках, закрепив это отчество как символ хитрости. Неудивительно, что в заветной сказке это качество оборачивается её соблазнительностью, манкостью, способностью завлечь во что-то гибельное.

Заяц пришёл к домику лисы, в котором её дети научены никому не открывать. Здесь нас ждут сразу несколько архетипических деталей: про свой дом и чужое внешнее пространство, про опасность и вражеский образ всего, что таится за пределами своего. Запрет детям родителями, разумеется, родом из архаики, когда покидание младшими сородичами пещеры, землянки или вообще племени или деревни означало верную гибель. И в сказках именно поэтому нарушение запрета вызывает, иногда с молниеносной неожиданностью, какое-нибудь страшное несчастье: непослушных царевен, вышедших в сад погулять, уносит змей; непослушных детей, ушедших к пруду, околдовывает ведьма – и вот они уже плавают белыми уточками. Вот и лисятам запретили кому бы то ни было открывать дверь, как и говорить, что дома есть мама. А ещё в нашей сказке особым архетипом «чужого» пространства является лес, из которого приходит заяц и в котором нас ждёт развязка сюжета.

Итак, мама озвучивает детям запрет, который им нельзя нарушать. Но в нашей порочной сказке всё иначе. Лиса-то сама никуда не ушла, она притаилась, задумав, согласно своей плутовской натуре, хитрую уловку. Пуант открывается в неожиданной эротической равязке: только что всё развивалось как нельзя более привычно, лиса собралась обхитрить скромного заюшку, как будто мы читаем иную версию «Теремка». И вот – они уже меняются местами. Выбегают в лес, свою естественную среду. Анекдотически и гротескно лиса из хищницы оборачивается жертвой, зато уже заяц на коне. Ну, может, не на коне, но то, что верхом – это уж точно.

Торжество весеннего плодородия, древний и инстинктивный, как сама жизнь, акт соития совершается зайцем с лисой, затем самец, поборовший самку в этом плотском поединке, исчезает.

Перед нами новый сюжетный виток – ирония над сакральным – над монахом, представителем духовенства. Вспомним христианскую трактовку образа зайца – «аллегорию ищущего во Христе», кроткого и смиренного. В нашей же сатирической, высмеивающей, скабрёзной сказке через образ трусливого и вожделеющего зайца явлен стереотипно печальный смиренный монах. Для такой пантомимы бежавший от обесчещенной лисы заяц вываливается в пыли, становясь чумазым, чёрным, и понуро вешает уши, всем своим видом выражая, вероятно, христианское смирение.