Книга Русские заветные сказки, страница 62 – Александр Николаевич Афанасьев

Даже у животных в русских сказках есть отчества – но при этом, только у «старших» (хочется сказать «по званию»), вроде Медведя (Потаповича, Ивановича и т. п.) и Лисы (Патрикеевны). Зато у «младших», вроде зайцев, ежей, петухов, такой привилегии нет. Совсем как в реальной жизни…

Эта сказка – про продолжение рода в метафорическом понимании архаичного предка. Где совокупление уподобляется борьбе, а его участники – в экспрессивной подаче – победоносной, животной, чрезмерной силе и поверженности побеждённого. Утрированность и гротескность служат художественным приёмом, благодаря которому происходящее мы видим более выпукло, ярко, понятно.

Ведь главная цель для выживания достигнута: самец оплодотворяет самку, любовник достигает кульминации, и дальше женщина остаётся «за главную», теперь её роль в продолжении рода – ключевая. Самец, согласно законам природы, должен пойти оплодотворять всё вокруг, а она будет вынашивать потомство и следить за ним. Вечный баланс сохранён – женщина в роли матери-земледелицы будет беречь то, что ей предстоит растить. А мужчина-охотник уходит дальше на поиски – конкистадором, искателем, исследователем, воином и так далее.

Поэтому и окончание у сказки несколько абсурдное – словно внезапно прерванное. Художественно, несмотря на сермяжную правду и грубость народного языка, здесь весьма тонко передан символ хаоса, как хаотична и сама сила медведя. В сказке чувствуется восхищение его древней, дремучей мощью, свободой – он пришёл из густого леса и в лес ушёл. Непознанное, неуправляемое, инстинктивное, тёмное, языческое, как древний и самый популярный, кстати, в славянской культуре тотем. И баба – как пострадавшая упорядоченность, посрамлённая честь, поруганный порядок, нарушенный космос. Через который и происходит цикл жизни – от слияния несопоставимого и противоположного, от разрушения к созиданию.

В  заветных сказках Афанасьева у этой сказки нет начала. Сам текст повествования начинается с многоточия и слов «и не знает, что ему делать»… Мужик встречает в лесу царя этого пространства – медведя. Лошадка у мужика – пегая, т. е. с белыми пятнами. Медведь хвалит лошадку за красоту, а мужик хочет медведя обдурить, говорит, что он сам её так разукрасил. Медведь просит и его «пежить», сделать таким же, пегим.

Медведь – в мировоззрении славян один из самых распространённых тотемных предков, покровителей рода. Он может быть и воплощением грубой силы, свирепым и жестоким. И в положительном ключе – увальнем, добродушным, глуповатым, доверчивым и наивным. В этой сказке их с мужиком встреча на его территории – в лесу – может демонстрировать нам противостояние двух конкурирующих самцов. Потому-то мужик и поступает по отношению к медведю без всякой жалости. «Пегим», то есть пёстрым, мужик медведя сделал – но со свойственной древним сказкам жестокостью, насмешкой, одновременно показав своё и умственное, и физическое превосходство над лесным царём. Повергнутый простым смертным царь – в каком бы то ни было его эквиваленте – один из желанных мотивов в фольклоре.

Медведь удирает что есть мочи, обещая отомстить.

Тем временем жена мужика идёт в поле жать рожь. И снова в сказке муж отправляется в свою вотчину – лес, тогда как жена занята земледелием, неразрывно связанным с её женской ролью в плодородии и заботе о продолжении жизни. В поле появляется лиса, которая крадёт принесённое женой молоко. Лиса – аллегория льстивости и обмана. Но в этой истории лиса оказывается жертвой собственной пронырливости, хитрости и жадности. Её, застрявшую на свою беду головой в кувшине, подкарауливает решивший проведать жену мужик и лупит изо всех сил поленом по ногам. Лиса освобождается от кувшина, но её лапы переломаны. Кое-как она удирает в лес.