Книга Мой сосед - зверь, страница 32 – Рея Бёрн

Ложусь рядом, тяну к себе, она утыкается мне в грудь, маленькая и горячая.

— Ты вломился ко мне в час ночи, — сообщает она мне в рёбра.

— У меня ключ. Я вошёл как цивилизованный человек.

— Я не давала тебе ключ.

— Это уже лирика.

Она смеётся тихо, выдохом, ресницы щекочут мне кожу.

— Ты был в костюме сегодня.

Видела в окно. Значит, стояла у щели между шторой и рамой и ждала машину, и мне следовало бы сделать из этого выводы о том, кто из нас кого караулит.

— Встреча.

— Деловая?

— Да.

Она не спрашивает с кем и не спрашивает зачем, и я не понимаю, деликатность это или отсутствие интереса, и обе версии царапают по-разному. Лежит, дышит и водит пальцем по контуру крыла у меня на ключице.

— Эл.

— Да.

— Не уходи до утра.

Молчу. Потолок белый и ровный, не мой, и засыпать с таким непривычно.

— Ладно.

Она затихает быстро, дыхание выравнивается, рука на моей груди тяжелеет. Я лежу и чувствую, как её сердце стучит мне в бок, медленное и доверчивое, и это доверие мне не по чину.

Закрываю глаза. Кошмар приходит привычный, детдомовский коридор и шаги за спиной, и я дёргаюсь и просыпаюсь.

Её рука на моей груди, тёплая и лёгкая. Она спит.

Кладу свою ладонь поверх. Закрываю глаза.

Кошмар не возвращается.

Алёна

Просыпаюсь от запаха кофе.

Не растворимого, а густого и плотного, с горчинкой, сваренного в турке. Лежу с закрытыми глазами и пытаюсь вспомнить, когда я откапывала турку из коробки. Не откапывала. Всё еще в коробке, между «КНИГАМИ» и «РАЗНЫМ».

Открываю глаза.

Его сторона кровати пустая, простыня смята, подушка вдавлена. Пахнет им и мной и тем, что мы делали ночью, и от этого запаха тянет внизу живота, по инерции.

Сажусь. На простыне лежит серебристый вибратор. Открыто, посреди белой ткани, поблёскивает в утреннем свете, и я смотрю на него и думаю, что чуть больше границ, а сегодня у меня есть новый опыт.

Встаю. Иду на кухню.

Он стоит у плиты, босой, в спортивных штанах, без футболки. Утренний свет ложится на его спину, широкую, с двумя длинными красными полосами от моих ногтей, и татуировки двигаются, когда он поворачивается. В руке турка. Медная, маленькая, не моя.

— Ты принёс турку.

Он оборачивается. Серые глаза, волосы в беспорядке, след от подушки на щеке, ленивая ухмылка одним уголком рта.

— У тебя не было.

— У меня была. В коробке.

— Ты живёшь здесь вторую неделю и не распаковала турку. Преступление.

Он наливает кофе в мою "выходную" кружку. Чёрный, без сахара и без молока. Обычно я пью с молоком.

Беру кружку и пью без всего.

Он прислоняется к столешнице, скрестив руки, и разглядывает меня сверху вниз, а я стою в трусах и майке, с волосами как гнездо, и чувствую себя полностью прочитанной. Как будто он видит под кожей каждый синяк, который оставил, и заранее размечает те, которые оставит.

— Тебе на работу.

— Через полтора часа.

Он пьёт кофе, я пью кофе. Нормальное утро двух людей, которые четыре часа назад занимались тем, от чего у меня до сих пор подгибаются ноги, и меня удивляет, до чего легко эта нормальность встала на место.

— Эл.

— Да.

— Мне не стыдно.

Он криво улыбается.

— За что именно?

— За вибратор.

— Не должно быть.

Смотрю на него. Он смотрит на меня. Ни тени насмешки, спокойный серьёзный взгляд, будто женщина, покупающая себе вибратор, это норма, и обсуждать тут нечего. Максим однажды нашёл мой старый, и неделю шутил, что, значит, его уже недостаточно, и улыбался при этом, а глаза оставались холодными, и я выбросила игрушку и больше не покупала. Позже выяснилось, что дело было не в игрушке, а в том, что мне не полагалось иметь ничего своего.