Книга Бывший, которого невозможно заблокировать, страница 64 – Мариэль Сальвия

Прямо на улицах Санкт-Петербурга восстал Чёрный дворец из её снов, взламывая тротуары и здания, поднимая на дыбы камень каналов. Те самые шпили, между которыми она летала во сне, упирались прямо в серое небо. Тот самый голос, называющий её именем, она слышала его у самого уха.

— Марк… — успела прошептать она.

Его тёплые руки, невозможно живые для «Смерти» подхватили её, не дав упасть на обледеневший тротуар.

А потом чёрно-золотая пелена сомкнулась, стирая всяческие границы между прошлым и настоящим, между явью и тысячелетним сном, между Мирой, скульптором из Петербурга и другой женщиной, чьё имя пока спало в глубинах памяти, запечатанной чужой волей.

Смерть

Смертные думают, что тысяча лет — это очень долго. Они ошибаются дважды.

Для существа, стоящего на границе, тысяча лет — не срок, а среда: в ней не движутся, в ней находятся, как рыба находится в воде. Так было с ним всегда. До третьего дня осени в городе у восточной границы. После него время сломалось. У него появились «до» и «после», «рано» и «поздно», и главное, появилось «ещё нет», растянутое на столетия. Самая изощрённая пытка из всех, какие мироздание приберегает для вечных.

Душа, ушедшая за черту, возвращается в мир без расписания и без метки. Она может родиться через год и через сто лет, на соседней улице и на другом краю земли, и не существует нити, по которой её можно найти. Нити жизни и судьбы рвутся на переходе все, кроме одной, но об этой одной он узнал слишком поздно.

Поэтому он искал вслепую. По приметам.

Он знал их наизусть. Руки, которые тянутся к глине, к камню, к любому ремеслу, возвращающему лица. Её смех. Такой внезапный, звонкий, невпопад серьёзности момента. Манера разговаривать с тем, чего не видно, — с пустым углом, с инструментом, с камнем, рисунком и вот теперь каменным ангелом. И её бесстрашие — не бравада, а спокойное, глубинное неумение прятать глаза в моменты, когда другие отходят в сторону или опускают голову.

Столетиями примет не было. Он делал свою работу, на границе души не ждут и попутно вслушивался в мир, как вслушиваются в радиоэфир, не мелькнёт ли знакомый голос, не закажет ли для него их песню. Дважды он уже ошибался, когда находил женщин с похожим смехом, стоял невидимым в их жизнях неделями и уходил, устыдившись, потому что душа была не та, а надежда делала его нечестным перед чужими жизнями.

А потом он всё же находил её, и начиналась самое страшное. Потому что тот, другой, всегда узнавал её первым.

Смерть долго не понимал, как. Он, различавший истинную природу всего сущего, искал десятилетиями, а Тень приходил в её город за месяц до него, уже с лицом, уже со своей историей наготове.

Травница. Ткачиха из горного села, о которой Смерть узнал только по свежей земле. Фотограф с набережной. Реставратор под лесами хранилища. Всякий раз — Тень был первым.

Разгадку Смерть нашёл только в двадцатом веке, стоя над обломками строительных лесов, и она была такой простой и такой чудовищной, что он не мог простить себе столетий слепоты.

Обманная свадьба. Союз, вырванный ложью тысячу лет назад, был заключён по всем правилам древнего обряда с клятвой, с кольцами, с печатью. Ложь была в содержании, но не в форме, а обряды не разбирают содержания. Узы, пусть краденые, легли на её душу поверх истинных, и не порвались на переходе, потому что рвутся нити живого, а эта была мертворождённой с самого начала. Мёртвому нечего терять на границе.