Книга Не проси, страница 110 – К. Блэквуд

— Потому что что-то ест саму меру, суть всего.

Менна повернулся к нему.

— Меру?

— Ты же землемер. Ты должен понять быстрее прочих. — Поле есть поле, пока у него есть край, — сказал Сехем. — День есть день, пока за ним приходит ночь. Человек жив, пока может остановиться. В еде. В питье. В горе. В памяти. А это пришло за самой границей. За пределом.

Менна хотел ответить, но внизу закричал скот.

У загонов началось движение. Козы, овцы, быки — всё, что люди успели привязать повыше от воды, вдруг забилось, как при пожаре. Верёвки натянулись, колья вылетали из земли. Один бык рухнул на передние ноги и стал грызть деревянную перекладину, за которую был привязан. Доска хрустнула. Бык жевал щепки, пускал пену, потом начал грызть собственную привязь вместе с кожей на шее. Кровь текла по загривку, но животное не останавливалось. Вскоре остальные тоже стали жевать всё, до чего могли дотянуться: стойла, корзины, солому, собственные хвосты.

Одна коза, беременная, поднялась на задние ноги и вцепилась зубами в живот другой козе. Та не сопротивлялась. Стояла и смотрела в сторону реки, пока из неё вытекала кровь.

Неферет прошептала:

— Хватит. Менна, пожалуйста.

Он понял, что она просит не жреца и не богов. Его. Будто он ещё мог что-то остановить.

Сехем сказал:

— Мы уходим в Иуну.

— Все?

— Кто дойдёт.

— А деревня?

Жрец посмотрел вниз. Амбар уже развалился. Люди ползали по зерну, как жуки в навозе. Вода подступала к нижним домам. Из нескольких окон тянулись руки — слишком длинные, тонкие, похожие на ветки, но на концах были человеческие пальцы.

— Деревни больше нет, — сказал Сехем.

Менна хотел возненавидеть его за эти слова, но не смог. Старик сказал правду. Деревня ещё стояла: дома, стены, загон, пристань, канавы, тростниковые крыши. Но всё, что делало её деревней, уже было съедено. Соседи перестали быть соседями. Хлеб перестал быть хлебом. Нил перестал быть Нилом.

Они ушли до рассвета.

Не стройной колонной, как при переселении после плохого урожая. Они уходили группами. Кто-то тащил мешки, кто-то бросил всё. Несколько мужчин пытались нести стариков на дверях, снятых с петель, но бросили на первом же подъёме, когда сзади снова послышался плеск. Старики не кричали им вслед. Один только поднял руку, будто благословлял, а потом наклонился и стал есть край той самой двери, на которой его несли.

Менна шёл рядом с Неферет. Тию он снова взял на руки. Девочка то дрожала, то проваливалась в тяжёлый сон, но каждый раз, когда её голова падала ему на плечо, знак на запястье становился чуть теплее. Менна чувствовал это даже через ткань. Под кожей дочери жил чужой знак, и от этого ему хотелось содрать его ножом вместе с мясом. Он не делал этого только потому, что понимал: нож возьмёт кожу, а не то, что под ней устроилось.

К утру они увидели первую дорогу, забитую людьми.

Бежали не только из их деревни. С юга и запада тянулись другие: крестьяне, рыбаки, погонщики ослов, женщины с младенцами, мальчишки с корзинами, две девушки в праздничных ожерельях, будто беда застала их прямо на свадьбе, старик с клеткой для птиц, в которой сидела мёртвая цапля и время от времени открывала клюв. Многие молчали. Это было хуже плача. Плач хотя бы принадлежит человеку. Молчание этой дороги принадлежало чему-то большему.