Книга Не проси, страница 65 – К. Блэквуд

ОСПАРИВАНИЕ ПРИНЯТО.

ПЕРВИЧНАЯ ДОБРОВОЛЬНОСТЬ: СПОРНАЯ.

ПЕРЕВОД АННЫ ШЕЛЕСТ В СТОРОНУ ДОГОВОРА БЕЗ НОВОГО САМОСТОЯТЕЛЬНОГО ЗАПРОСА: ЗАПРЕЩЁН.

ШТРАФНЫЕ СПИСАНИЯ БЕЗ НОВОГО ДОБРОВОЛЬНОГО ПЛАТЕЖА: ЗАПРЕЩЕНЫ.

ОПЛАЧЕННАЯ ОТСРОЧКА: СОХРАНЕНА.

ДАЛЬНЕЙШЕЕ ИСПОЛНЕНИЕ ПО ЛИНИИ ШЕЛЕСТ В. П.: ТОЛЬКО ПО НОВОМУ САМОСТОЯТЕЛЬНОМУ ЗАПРОСУ.

Виктор увидел главное. Если он умрёт, Аня не пойдёт следом по его долгу. Не откроет дверь вместо него. Не станет продолжением его ошибки. Значит, теперь ей снова могли угрожать болезнь, врачи, деньги, время — всё человеческое. Но не этот голод.

Этого оказалось так много, что на секунду он почти перестал чувствовать боль. Механизм взревел. Зал архива пошёл волной. Шкафы согнулись внутрь. Бумаги вспыхнули зелёным огнём. Бережной закричал, но теперь кричал не один: вместе с ним кричали все просроченные, списанные, переведённые в состав.

Виктор побежал.

Лестница появилась там, где её не было. Он бросился вверх, прижимая протокол к груди. Стены бились, как живые. Из щелей тянулись ярлыки с его именем.

Один обвил запястье.

ШЕЛЕСТ В. П.

ОСТАТОЧНАЯ СТОИМОСТЬ: 41%.

Он сорвал ярлык зубами. На площадке перед дверью его ждал Сергей Петрович. Лицо инженера стало ещё бледнее. Чёрный знак на ладони расползся до локтя, как ожог.

— Получилось? — спросил он.

Виктор протянул протокол. Инженер посмотрел и впервые за всё время выдохнул так, будто тоже был человеком.

— Частично.

— Частично?

— Это максимум, который можно назвать победой.

Из машинного зала ударил зелёный свет. Дверь распахнулась. Механизм стоял внутри, но теперь не как касса, не как алтарь, не как машина. На секунду оболочка не выдержала. Виктор увидел за медью и шестернями нечто огромное, бесформенное, сложенное из голода и обещаний.

Оно не имело лица, но смотрело. Не имело рта, но говорило.

— СПОР НЕ ЗАВЕРШЁН.

Сергей Петрович шагнул вперёд.

— Но принят.

— УДЕРЖИВАЮЩИЙ ПРЕВЫСИЛ ДОПУСК.

— Да.

— ОТЧЁТ БУДЕТ СОСТАВЛЕН.

— Знаю.

Виктор посмотрел на инженера.

— Что это значит?

Сергей Петрович не ответил ему. Он смотрел в машинный зал.

— Наблюдатель уходит, — сказал он. — Сегодня контур держу я.

— ДОГОВОР С ШЕЛЕСТОМ СОХРАНЁН.

— В спорном статусе.

— ОТСРОЧКА ИСТЕЧЁТ.

— Да.

— РЕБЁНОК СНОВА ЗАБОЛЕЕТ.

Виктор был уже почти на пределе, но злости хватило, чтобы понять: эти слова пытаются войти в него крючком. Он сжал протокол.

— Заболеет, — сказал он. — Но не станет твоей.

Механизм замолчал. Потом очень тихо, почти ласково:

— ОН ВЕРНЁТСЯ. ВСЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ, КОГДА БОЛЬ СТАНОВИТСЯ ДОСТАТОЧНОЙ.

Виктор хотел ответить. Не стал. Потому что это был вопрос, замаскированный под пророчество. Сергей Петрович положил ладонь на дверной косяк. Знак треугольника вспыхнул чёрным.

— События нет.

Механизм заскрежетал.

— СОБЫТИЕ ЕСТЬ.

— События нет.

Инженер повернул голову к Виктору.

— Идите.

— А вы?

— У меня другая дверь.

Виктор понял, что большего ответа не будет. Он побежал к выходу.

В атриуме журнал обходов лежал раскрытым. Страница была исписана до краёв. Почерк Механизма, почерк Виктора, почерк Бережного, ровные строки инженера — всё налезало друг на друга, как спорящие голоса. Внизу страницы было пустое место. Виктор взял ручку. Рука дрожала. Он написал:

«Я ничего не прошу».

Подумал. Добавил:

«И она тоже».

Бумага не потемнела. Не вспыхнула. Только под полом станции щёлкнуло и ударило один раз. Тяжело. Глухо. Как дверь, которую закрыли, не навсегда. Но достаточно надолго, чтобы успеть уйти.