Книга Не проси, страница 64 – К. Блэквуд

Бумаги липли к ногам, к рукам, к лицу. На каждой проступали фразы:

«Скажи да».

«Подпиши».

«Назови цену».

«Попроси».

«Попроси».

«Попроси».

Бережной обошёл стол. В его руке появился латунный крючок.

— Последняя возможность добровольного урегулирования, — сказал он. — Объект предлагает восстановление тела Виктора Павловича Шелеста в полном объёме. Возврат глаза, пальцев, ребра, зуба, функций стопы. Списание штрафов. Сохранение отсрочки по предмету договора А. Ш. на неопределённый срок.

Виктор засмеялся. Коротко. Хрипло.

— Неопределённый. Любимое слово.

— Взамен требуется малое.

— И что же?

— Отзыв оспаривания. Признание добровольности. Передача права самостоятельного запроса Анне Викторовне по достижении допустимого возраста.

— Нет, ни в коем случае.

— Вы обрекаете её на естественный ход болезни.

— Я возвращаю её туда, где болезнь хотя бы не умеет оформлять протоколы и запросы.

— Вы плохой отец.

Удар был точным. Не потому, что сказал Бережной. Не потому, что сказал Механизм. Потому что Виктор сам говорил это себе каждую ночь. Когда прятал руку. Когда врал. Когда уходил на станцию. Когда возвращался с запахом железа. Когда Аня смотрела на него и всё понимала слишком рано.

Плохой отец.

Возможно.

Но не их.

— Может быть, — сказал Виктор. — Но я ничего у тебя не прошу.

Бережной замахнулся крючком.

И остановился. Не сам. Чья-то рука схватила его за запястье изнутри груди. Тонкая женская рука, с прозрачной кожей и обручальным кольцом на пальце. Потом ещё одна. Потом детская. Потом десятки рук полезли из его раскрытой грудной клетки, из-под стола, из ящиков, из папок, из стен. Не живые. Не мёртвые. Просроченные обязательства. Люди, которых Механизм считал остатками, материалом, резервом.

Они не нападали на Виктора. И не спасали его. Просто на мгновение все списанные долги застряли в одном месте, мешая машине считать дальше.

На минуту. Может быть, меньше. Но Бережной предупреждал: иногда минуты хватает. Его лицо исказилось.

— Быстрее, — сказал он своим голосом. — Пока он не вернул контроль.

Виктор не стал спрашивать. Он схватил протокол, страницу «Мама», лист Ани и прижал их друг к другу.

— Что писать?

Бережной дрожал. Медный насос в его груди бился всё быстрее.

— Не писать. Заявить.

— Кому?

— Тому, что слушает за ним.

Виктор понял.

Те, кто прятался за буквами N.A., не были спасителями. Не были богами. Не были добрыми. Но они были дверью, которую Механизм ненавидел. Протоколом. Ошибкой. Болезнью, ставшей лекарством. Он поднял листы перед собой.

— Я, Шелест Виктор Павлович, оспариваю добровольность первичного запроса. Объект М-04 получил эмоциональный доступ до моей формулировки. Использовал ложные сведения, голос умершей матери и угрозу ребёнку. Анна Викторовна Шелест не является стороной договора. Самостоятельной просьбы не произносила. От сделки отказалась. Передача долга оспаривается.

Архив замер. Где-то очень далеко открылась дверь. Иная. Виктор не увидел её. Только почувствовал: за стенами станции есть ещё что-то. Не добро. Не свет. Ночь. Огромная, древняя, смотрящая без глаз. Виктор не знал её имени. И хорошо, что не знал. Но эта ночь была не голодом Механизма. Она наблюдала. И, возможно, именно поэтому он её боялся. На протоколе проступила печать. Треугольник. Закрытая дверь. Потом слова: