Книга Прелестная женщина: Записки судебного следователя, страница 84 – Михаил Фролович Чулицкий

Когда личность ее была установлена и объяснение проверено, было предложено австрийским властям взять ее обратно. Ответа на это не последовало. В течение нескольких месяцев было сделано много напоминаний и ходатайств за нее разных лиц, но австрийские власти упорно молчали. Тогда с ней проделали буквально то, что сделали австрийские власти. Из тюрьмы доставили на границу Австрии, провели через пограничную черту и отпустили на все четыре стороны.

Зимой вечером в Петербурге в квартиру простонародной семьи вошла миловидная молодая девушка, лет девятнадцати, в черном скромном платье и черном платке, и попросила приютить ее на ночь.

— А ты кто же будешь такая?

— Божья странница.

— Молода ты очень.

— Господь сподобил восприять. Грехов много. Раскаиваться лучше смолоду. Толцыте, и отверзется^[5]. Не откажите, и вам Господь не откажет.

— Говоришь ты красно и по-духовному. Только молода очень. Вот если бы пожилая, ну тогда и спрашивать не стали бы. Ну посиди, обогрейся.

Молодая странница вошла, ни на кого не глядя, села на скамью и, опустив вниз глаза, погрузилась в продолжительное молчание. Поведение ее показалось подозрительным. Дали знать дворнику, который тотчас же явился и потребовал паспорт. Ответив, что паспорта у нее и не может быть, так как она Божья, она хотела было убежать, но была задержана и доставлена в участок.

Ни в участке, ни у судебного следователя, ни в тюрьме, куда она была заключена как бродяга, она на вопросы об ее имени и звании не давала никаких ответов. Вообще она все время молчала, не вступая в разговор ни с надзирательницами, ни с другими арестантками. Она лишь по целым дням читала книги духовного содержания.

Ввиду выдающейся ее молчаливости возникло сомнение в нормальности ее умственных способностей, и она помещена была на испытание в больницу.

Сначала она и там молчала. На вопросы врачей, не больна ли она, отвечала, что у нее болит голова, но «болит не телесно, а от скорби болит».

В это время был пост, и она строго его соблюдала – ела лишь хлеб, да воду пила и лишь изредка чай.

С течением времени она стала разговорчивее, но говорила лишь отрывистыми фразами.

— Не люблю я говорить. Меня принимают за бродягу, а я хочу духовное исцеление приять. Телесного врача мне не надо. Если я виновна в чем, то только в грехах. Если находите у меня душевную болезнь какую, то я должна у духовных врачей лечиться, а светских я не признаю.

Наконец она открыла свое звание и рассказала кое-какие эпизоды из своей жизни.

Родилась она в бедной крестьянской семье. После смерти матери, когда ей минуло семь лет, отец отдал ее в няньки в чужую семью. Тяжело ей было там. Целый день она должна была нянчиться с детьми и быть на побегушках. Ее плохо кормили, не давали выспаться и постоянно били. Через год она убежала в монастырь, где ее приняли и приютили. Родными она была совершенно забыта. «Да никто и не смел ходить туда, так как я не от мира!» Когда она подросла, то с разрешения игуменьи стала часто ходить с подругами по монастырям. В последний раз она была в Киеве. Возвращаясь обратно в свой монастырь, она дорогою внезапно бросила своих подруг и стала пробираться в Кронштадт.

— По чьей силе я стремилась туда, по Божьей или по начальнической, я и сама не знаю. К чему бумага (паспорт), если человек и без бумаги не погибнет. Я и сама себе в сознании вижу, что я лжива. За это смертной казни я достойна. Лгала я не по болезни, а по своей доброй воле. Желала начальству противиться и Господу Богу лгать. Меня только напрасно стращали. Тогда я и не говорила, потому что мое такое самонравство было. Получив теперь от мира увольнение, уйду опять в монастырь.