Книга Доверие Точка возврата, страница 5 – Ева Шах

— Ты можешь сколько угодно шутить, — тихо сказал он, — но это не отменяет того, что разговор нам нужен.

— Нам? — переспросила я. — Андрей, между «нам» и «нужен» ты в прошлый раз очень уверенно выбрал себя.

Я не собиралась говорить это именно так.

Фраза вылетела сама — быстрая, острая, с зазубренным краем.

И попала.

Он чуть отвел взгляд. Всего на секунду. Но мне хватило.

Маленькая, гадкая часть меня тут же довольно зашевелилась. Ага. Больно? Отлично. Поживи в этом ощущении. Обустройся. Повесь шторы.

Три года назад, когда мы расходились, Андрей был безупречно спокоен. Настолько, что мне хотелось встряхнуть его изо всех сил, только бы на этом красивом, сдержанном лице появилась хоть одна настоящая трещина.

Я тогда кричала.

Он — нет.

Я плакала.

Он — нет.

Я говорила ужасные вещи, половину из которых не хотела говорить, но уже не могла остановиться.

Он стоял напротив и смотрел так, будто я не жена, с которой рушится жизнь, а сложный пункт договора, который придется урегулировать без лишнего шума.

И именно это меня добило.

Не само расставание даже.

А то, с какой аккуратной холодностью он его оформил. Как будто наш брак не умер, а был цивилизованно архивирован.

— Ты не имеешь права вот так приходить, — сказала я уже без насмешки. — Не спустя столько времени. Не сюда.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Если бы знал, тебя бы здесь не было.

Снаружи по стеклу витрины прошла полосой метель. Ветер кинул снег в окно, словно хотел подслушать, чем кончится эта сцена. Колокольчик над дверью едва слышно звякнул. Лампы мягко гудели. Где-то в глубине магазина тикали настенные часы — слишком бодро, почти издевательски.

Вот что меня всегда поражало: даже в моменты, когда у тебя внутри рушится целый континент, внешний мир продолжает вести себя как ни в чем не бывало.

Кофемашина в соседней кофейне шипит.

Снег идет.

Люди покупают пакеты для мусора, мандарины, батарейки.

А ты стоишь посреди собственного маленького книжного и пытаешься не утонуть в голосе мужчины, которого когда-то любила так сильно, что можно было освещать города.

— Ты изменилась, — сказал Андрей.

Я вскинула бровь.

— О, правда? А я-то надеялась, что все это время хранилась в вакуумной упаковке.

Он почти улыбнулся.

Почти.

Чертовски не вовремя.

Потому что именно такая полуулыбка когда-то уничтожала во мне систему здравого смысла быстрее, чем шампанское натощак.

— Раньше ты не пряталась за шутками, — сказал он.

— Раньше я была моложе и глупее.

— Ника…

— Что?

— Хватит.

И вот тут воздух в магазине изменился.

Совсем чуть-чуть.

Но ощутимо.

Будто до этого мы перекидывались острыми снежками, а теперь кто-то тихо вынул из кармана нож.

Его голос не стал громче. Он вообще никогда не повышал голос. В этом и был ужас — ему не нужно было. Достаточно было интонации, короткой паузы, одного взгляда. Он умел ставить границы не криком, а присутствием.

Когда-то это восхищало.

Потом — душило.

— Ты хочешь честно? — спросил он.

— Боюсь, меня уже ничего не напугает.

— Я искал тебя.

У меня внутри будто кто-то разбил стакан.

Громко.

Вдребезги.

Но снаружи я только рассмеялась.

Ярко. Даже слишком.

Так смеются не от веселья — так смеются, когда еще секунда, и вместо смеха начнется истерика.

— Искал? — переспросила я. — Прости, уточню: это было до или после того, как ты подписал бумаги и передал их мне с юристом? До или после того, как объяснил, что так будет лучше? До или после того, как вычеркнул меня из своей жизни с аккуратностью человека, который сортирует архивные файлы?