Книга Храмовница, страница 34 – Елена Тимофеева

— Покажите этой девке, что значит — поднять руку на государя! Но не до смерти! Живой оставьте

В назидание непокорным

Громкий хохот пьяных глоток вернул пленнице сознание. Она почувствовала спиной холод твёрдой поверхности, застонала от боли в разбитой голове и заброшенных вверх руках, крепко связанных за локти. Опустила взгляд вниз и поняла, отчего ей так холодно.

Она лежала голая на трапезном столе казармы, вокруг стояли солдаты, похлёбывали вино, бранились, гоготали, толкали друг друга в грудь, споря, кто возьмёт её первым.

Догадались разрешить спор древним обычаем — побросали в шапку кусочки пергамента. Все были пусты, и лишь на одном значилась метка счастливчика — нарисованный углём крест.

И вот избран самый удачливый — здоровенный, наголо бритый мужик с золотыми колечками в мясистом ухе. Он, посмеиваясь, показал собранию помеченную бумажку, расстегнул перевязь, а дружки смеялись, подначивали.

— Не промахнись, Рамир!

— Не погни уд, замок ломая!

— Государем побрезговала, так солдат её на славу угостит!

Демира дёрнулась в отчаянной попытке вырваться, но твёрдые руки прижали её к столу, согнули ноги в коленях, развели в стороны.

— Лежать и не петюкать, шлюха! — проревел ей в лицо хриплый пьяный голос.

В нос ударила вонь грязного рта и прокисшего пива.

— Огонь Солнца сожжёт вас! — прокричала Демира. — Тяжёлой смертью умрёте, не успев увидеть детей и внуков!

Бессильная защитить себя, она могла лишь слать проклятия насильникам.

Издевательский хохот оглушил её, тонким звоном отозвался в голове.

— Чего ты тянешь, Рамир? — Донеслось издалека нетерпеливое. — Не томи! Бери её и отваливай! Мы все ждём своей очереди!

— Погоди, дай налюбуюсь вратами рая! — гоготнул счастливчик, заглядывая меж ног пленнице. — Ну, чисто роза! — заключил, довольный увиденным.

— Будь ты проклят, да ослепнут очи твои бесстыжие! — прорыдала Демира, уже не чувствуя холода за стыдом и отвращением. Умереть бы сей же час! Пусть бы били, душили, резали, хоть на куски рвали, только не позор, не бесчестие!

Грубые пальцы стиснули её грудь, татуировкой расписанную, и над собой она увидела другого солдата. Красный, вспотевший от вожделения, ощеривший в плотоядной ухмылке кривые жёлтые зубы, он не стал дожидаться своей очереди. Суетливо стащил штаны, зажал в волосатой пятерне короткий толстый член и затряс рукой.

Демира застонала от боли: шершавые пальцы схватили её за сосок и стиснули так, будто хотели оторвать. Она зажмурилась, чтобы не видеть перекошенной скотским удовольствием морды солдата, и вдруг горячая струя брызнула ей в лицо, густая жидкость потекла по губам, по подбородку. Резкий запах полежавшей на солнце рыбы забил ей ноздри, гортань стиснуло, и она едва успела повернуть голову набок, чтобы не захлебнуться рвотой.

Она ничего не пила и не ела уже несколько часов, нечем было и облегчиться, желудочным соком стошнило. Демира закашлялась, давясь слезами и сухими спазмами, такими сильными, что казалось, её вывернет сейчас наизнанку.

— Что, долюбовался на розу, Рамир? — веселилась солдатня. — Вон, тошнит её уж от твоей любви! Стоян, гляди-ка, и ждать не стал, сам опростался!

— Ну, боги в помощь! — благословился Рамир, и точно раскалённый кол вошёл в тело Демиры.

Она дёрнула головой, крик застрял в горле, боль не дала вздохнуть, отняла голос, и новая волна огня хлынула, заливая её до пояса, и ещё одна, и ещё.