Книга Храмовница, страница 35 – Елена Тимофеева

Тяжёлое, мокрое от пота тело упало на неё, придавило, вцепилось в волосы. Другая ладонь зажала ей рот, и опять её стошнило, теперь зелёным, вонючая желчь потекла через пальцы насильника. Он ударил её по лицу и вжался в неё с такой силой, точно хотел разорвать изнутри.

Взвыл от наслаждения, подался назад, качнулся вперёд и затрясся в сладкой судороге, едва не задавив её своей тушей.

— Хорош пановать! — завопил истомлённый ожиданием толстопузый кривоногий солдат. — Сделал дело, слезай с тела! — и оттащил разомлевшего Рамира в сторону.

Жгучая боль утихла на миг, Демира чувствовала только, как горяча кровь, натекшая под неё лужей, а потом её колени ухватили другие руки, развели в стороны, и опять раскалённая пила заходила меж бедёр.

Это продолжалось бесконечно. Солдаты сменяли друг друга, брали её, не брезговали марать свои чресла. Хохотали, отирая окровавленные члены, показывали друг другу красные ладони, точно проходили ритуал первой охоты. Она теряла сознание, приходила в себя, кричала, слала проклятия, её били по лицу, щипали за грудь, выкручивали соски, кусали.

— Открой рот! Рот открой, шлюха! Тебе говорю, глухая дура! Открой рот!

С трудом она разлепила опухшие свинцовые веки. Тело ниже пояса горело, точно её колесом телеги переехали. Ног она не чувствовала, будто топором отсекли, а поднять голову, посмотреть, целы ли, не могла. Перед глазами маячило что-то большое, красное, воняющее застарелой мочой. Голова кружилась, и Демира не понимала, чего от неё хотят, что ещё задумали.

— Открой пасть, сказано тебе! — Липкие пальцы схватили её за волосы у затылка, в губы ткнулась шапка елды с детский кулак величиной.

— Не дури, Пуд, твоя дубина в её хлебало не влезет! — ржали солдаты.

— Впихну! — уверил Пуд. — Ну, давай, дура! Приласкай моего дружка!

Демира поняла. Послушно открыла рот и, когда солдат втиснул в него свой уд, что есть силы сжала зубы.

Бычий рёв оглушил её, солёное потекло в горло. Она мотнула головой, выплюнула вонючий кусок мяса и громко рассмеялась окровавленными порванными губами. Её кровь смешалась с кровью врага, и боль ушла, заглушённая отрадой мести. Столь малой, несоразмерной, никак не равняющейся с их злодеяниями, но принесшей ей подлинное утешение. Пусть один всего, пусть не убила, но смогла искалечить. Не мужчина больше, теперь огрызок. Хотя и прежде мужчиной не был.

Он исходил криком, кружил по комнате, зажимал рану, силясь остановить хлещущую кровь. Бестолково суетились его дружки, совали тряпки, а Демира хохотала и хохотала, пока не сорвала голос.

А потом они все разом замолчали, повернулись и посмотрели на неё.

И заорали, кляня её самыми чёрными словами, стащили со стола, бросили на немытый заплёванный пол. Пинали в голову, били в грудь, в живот, а она всё жила, всё не умирала.

Кто-то додумался засунуть в неё бутыль и разбить там, пускай знает дырка с глазами, как воле мужицкой перечить! Остальные заголосили обрадованно, побежали искать подходящую. А когда нашли, обсмотрели, покивали и одобрили, в казарму вошёл тот, кто командовал резнёй в деревне солнцепоклонников. Главный, отдавший Демиру в подарок правителю.

— Довольно! — остановил веселье. — Государь велел: не до смерти! Ещё пороть её будет в назиданье непокорным! Да жива ли она? — обеспокоился. — Уморили, небось?