Книга Храмовница, страница 86 – Елена Тимофеева

Звон клинков, рёв, брань и предсмертные крики взлетели в небо, застонала земля под тяжестью тел.

Демира разила и отражала удары, ругалась, слала проклятия в ослеплении битвой. Вдруг острой болью полоснуло по животу, и она отпрянула назад, выдернув меч из тела поверженного противника. Бросила быстрый взгляд вниз, коснулась рукою. Нет, цела, не ранена, лишь доха прорезана, лохматый мех торчит из распоротой шкуры.

Почувствовала, как тёплая кровь потекла по ноге. Не хватило тряпок, промокли. Вот отчего боль вступила! Луна и память правят той болью и кровью той. "Промокнут штаны, мужики увидят", — подумала Демира, и тут же стыд уступил место ярости.

Что с того, если увидят? Она ли повинна в том, что родилась женщиной? Её ли прихоть быть здесь, на сырой, грязной дороге? Она сейчас бы дожидалась рассвета, облачаясь в белые одежды, возлагая на голову золотой жреческий венец, если бы убийцы не ворвались в её деревню и её жизнь!

Вскричав отчаянно и зло, она бросилась вперёд, схлестнула клинок с чужим мечом. Противник точно стальной рукой сжимал оружие, отразил её атаку, назад отбросил. Она едва на ногах удержалась.

— Стой, Демира! — раздался властный окрик. — Остановись! Опусти меч!

— Хрюша! — глухо выдохнула она.

— Совсем обезумела, своих не видишь? — в его голосе укор прозвучал, а в глазах восхищение вспыхнуло. — Троих в щепки искрошила! Всё, кончен бой! Хлопцы раненых добивают.

— Живые есть? — прохрипела она. — Чтоб на ногах стоять могли?

— Коль надо, поищем, — не возражал атаман. — Суд вершить желаешь?

— Душа горит!

— Передохни, — предложил он, — успеешь ещё поквитаться.

Разбойники разжигали костры, обыскивали трупы убитых, забирали оружие, деньги; кто сапоги с мертвяка стаскивал, кому мундир приглянулся. Атаман подвёл к огню свою ученицу, отдал ей бурдюк с медовухой. Демира сбросила доху, вот только мёрзла, а теперь жарко стало. Кто-то из товарищей сунул ей в руку кус хлеба. Она вытащила зубами пробку и жадно глотнула из горлышка. Задохнулась, столь крепким показалось питьё. Откусила хлеба, съела, потом отпила ещё медовухи.

Затихли предсмертные вопли добиваемых солдат и храп издыхающих лошадей. Одни разбойники взялись свежевать конину да набивать седельные мешки мясом. Другие кошели с золотом собирали, оружие сносили в одно место, бурдюки с вином отвязывали, сумы с припасами, убитых с дороги стаскивали и бросали за холмом. Работа всем нашлась, много вражин положили, славно покуражились. Устали волочь мертвяков, взмокли от пота, поскидывали верхнюю одёжу. Подтягивались потихоньку к костру, где Мирон жарил конину, а рядом сидела притихшая, уже изрядно пьяная Демира.

Она смотрела на огонь, и в языках пламени ей чудился танец диковинных красных цветов, взлетающих вверх, кружащихся в вихре.

Занималась заря, бледнела луна в небе, таяла позолота на лике царицы ночей, смывалась молочной пеной рассвета.

— Атаман, с этими что делать? — хлопцы подвели к костру двоих солдат, обезоруженных в бою, легко раненых.

— Вон, ей отдай, — начальник кивнул на свою ученицу, созерцающую пляску огня, — пущай потешится.

— Демира! — Буслай подошёл, тряхнул её за плечо. — Атаман велел полонённых тебе отдать! Делай с ними, что хошь!

— Что хочу? — отозвалась она, рассеянно глядя на стоявших перед нею мужчин, и вдруг лицо её переменилось, блаженная задумчивость сошла с него, уступив место пугающей бледности.