Книга Овечки изгнанной графини, страница 34 – Люсия Веденская

Аннет убрала деньги, взяла со стола письмо отца и пошла в дом писать ответ.

Впервые за долгое время ей было что сообщить — конкретное, настоящее, с цифрами и сроками. Не «не беспокойся» и не «я справлюсь» — а просто: мы справляемся, и скоро будет достаточно.

Письмо Аннет отправила сразу после отъезда торговца — коротко, по-деловому, с цифрами: столько выручено, столько будет через две недели, долг будет закрыт в срок. Писала стоя, прямо на подоконнике, не давая себе время передумать или смягчить формулировки.

Ответа она не ждала так скоро.

Отец приехал через десять дней — сам, на старой карете, с одним лакеем на козлах. Аннет увидела их из окна еще на дороге и несколько секунд просто стояла, держа в руках гребень для шерсти, не совсем понимая, что чувствует.

Потом вышла во двор.

Отец вышел из кареты медленнее, чем раньше — она это заметила сразу. Он похудел, волосы стали совсем белыми, и в движениях появилась та осторожность, которая бывает у людей, долго несущих что-то тяжелое. Но когда он поднял взгляд и увидел ее — что-то в его лице изменилось, стало мягче и почти растерянным, как бывает, когда ожидаешь одно, а видишь другое.

— Аннет, — сказал он.

— Папа, — сказала она.

Они обнялись у калитки — неловко, как обнимаются люди, давно отвыкшие от этого, но оба понимающие, что сейчас именно так надо. Он был чуть ниже, чем она помнила, или она стала держаться прямее — она не сразу поняла, что именно изменилось.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, отступая и глядя на нее. Взгляд у него был внимательным — изучающим, как будто проверял что-то, о чем беспокоился издалека. — Лучше, чем я ожидал.

— Ты ожидал найти меня в слезах над овцами? — спросила Аннет.

— Я ожидал найти тебя упрямой и измотанной, — ответил он с тенью улыбки.

— Только упрямой, — сказала она. — Измотанной — чуть меньше.

Он засмеялся — тихо, чуть хрипловато, но по-настоящему. Аннет не слышала, как он смеется, уже очень давно.

Она провела его по дому — маленькому, простому, с низкими потолками и скрипучими половицами. Отец шел медленно, оглядываясь, трогал вещи — прялку у окна, бабушкин сундук у стены, занавески, которые Аннет перешила сама из старой скатерти, потому что родные совсем выцвели.

У прялки он остановился.

— Матушкина, — произнес он тихо, почти про себя. — Я думал, она давно рассыпалась.

— Стоит, — сказала Аннет. — И работает.

Отец посмотрел на нее — с каким-то новым выражением, которое она не сразу поняла. Потом кивнул — медленно, как кивают, когда что-то наконец встает на свое место.

— Я помню, — сказал он, — как матушка говорила про эту прялку. Что она досталась ей от ее матери, и та — от своей. И что прялка выбирает руки. — Он помолчал. — Я всегда думал, что это просто красивые слова.

— Может, и красивые, — сказала Аннет. — Но точные.

Отец посмотрел на нее еще раз — внимательно, без спешки — и она выдержала этот взгляд спокойно, не отводя глаз. Что-то в ней самой изменилось достаточно, чтобы это было естественным, а не усилием.

— Ты стала другой, — сказал он наконец.

— Я стала собой, — поправила Аннет тихо.

Этьен появился к обеду — Аннет предупредила его заранее, и он пришел без кнута и без рабочей куртки, в чистой рубашке, с тем немного скованным видом, который бывает у людей, не слишком привыкших к парадным ситуациям.