Книга Овечки изгнанной графини, страница 39 – Люсия Веденская

Торговка с рынка однажды остановила ее у прилавка и сказала, понизив голос до заговорщического шепота:

— Говорят, у вас особенная пряжа. Такой нигде больше нет.

— Говорят, — согласилась Аннет спокойно.

— И откуда такая?

— Из шерсти, — ответила Аннет. — И из труда. И немного из упрямства.

Торговка смотрела на нее с видом человека, который ждал другого ответа, но Аннет уже пошла дальше, и корзина у нее в руках была полной, и спина прямой, и улыбка — настоящей.

Первым теплым вечером они сидели на крыльце — она и Этьен, плечом к плечу, как сидят люди, которым не нужно специально устраиваться удобнее, потому что рядом и так удобно.

Поле за забором зеленело первой несмелой зеленью, в загоне переговаривались овцы, небо над деревней было чистым и долгим, каким бывает только весной — когда темнеть еще не спешит, будто сам воздух не хочет заканчивать день.

— Ты думала когда-нибудь, — сказал Этьен, — как оно выглядело бы со стороны? Той осенью.

— Как именно?

— Графская дочь приезжает с двумя сундуками на разваливающуюся ферму, — произнес он, — ссорится с арендатором у загона, пытается стричь овец швейными ножницами, разговаривает с барашками как с придворными дамами.

— Я не разговаривала с ними как с придворными дамами, — возразила Аннет с достоинством.

— Аннет. Ты называла их «дамы» и делала реверанс, когда входила в загон.

— Один раз, — сказала она. — И это была просто вежливость.

Этьен посмотрел на нее с выражением, в котором смешались невозмутимость и нежность в примерно равных долях. Аннет встретила его взгляд совершенно спокойно.

— Со стороны, — сказала она наконец, — это, наверное, выглядело нелепо. Но изнутри — все выглядело ровно так, как должно было.

— Да, — согласился он.

— Ты тоже нелепо выглядел, — добавила она. — Стоял у калитки с кнутом и делал вид, что это твои овцы.

— Они наполовину и были мои, — заметил Этьен.

— Теперь наполовину мои, — сказала Аннет.

— Теперь наши, — поправил он просто.

Это маленькое слово — «наши» — повисло в вечернем воздухе, теплое и ничуть не торжественное, и именно поэтому настоящее.

Аннет прислонилась головой к его плечу. Он не двинулся — просто был рядом, как умел быть рядом: без лишних слов, без лишних жестов, просто был.

За спиной в доме стояла прялка у окна — старая, потемневшая, с резными узорами на стойке. Завтра утром Аннет снова сядет за нее, и нить потянется золотая и теплая, и полотно будет расти ряд за рядом, и все это будет просто работой — честной, ежедневной, негромкой.

Из той, что не для гордости.

Из той, что для жизни.

Сажа у загона громко чихнула, нарушив тишину с присущим ей чувством момента.

— Она делает это нарочно, — сказала Аннет.

— Определенно, — согласился Этьен.

Они помолчали еще немного, глядя на поле и на долгое весеннее небо, и в этом молчании было все — прошедшая осень и зима, золотая нить и мокрая шерсть, письма отца и ярмарка в Сент-Клере, первый спор у калитки и последний разговор на крыльце, и еще много всего, что не нуждалось в словах, потому что уже стало частью обоих.

Потом Аннет встала, потянулась и сказала:

— Пойду прясть немного, пока светло.

— Разумеется, — сказал Этьен.

Она вошла в дом, села у окна, взяла веретено.

Нить потянулась сама — ровная, золотая, своя.