Книга Здравствуй, пышка, новый год!, страница 32 – Инга Максимовская

Молча стучу в дверь начальника. Баста, карапузики, кончилися танцы.

— А, птица моя, заходи, – расплылся в улыбке Давыдыч. Я аж присела от неожиданности. Ни разу не видела у начальника на лице вот это вот, что-то, похожее на оскал, но вроде даже добрый какой-то. Ноги аж ослабли, ей-богу. Такое потрясение – улыбающийся Давыдыч.

— Я увольняюсь, – рявкнула я, не дожидаясь обзывательств и ругани и сжалась. Глаза закрыла, в ожидании, что в меня прилетит снежный шар тяжелый, стоящий на столе шефа. Нет, ну не может же он реально улыбаться. Это, скорее всего, маска устрашения, как у индейцев, например. Давыдыч Большой Змей, блин.

— Чего? – взревел дракон. Боже… Ляся, я тебя…

— Ника. Меня Ника зовут. Не Ляся, ясно?

Мой потолок Поросенок Хрюня. Ну, хоть не печка, и то вкусняшка. Хотя…

— Ну что? Не сожрал тебя дракон? – Борька как Сивка Бурка предстал передо мной. Как только я вывалилась из кабинета начальника, встрепанная и взмыленная, как конек горбунок, прижимая к груди конвертик с кровно заработанными и премией. Отсыпанной мне Давыдычем не понятно с каких щедрот.

— Отдал мне роли, – пикнула я, борясь с тошнотой и контузией. Орал шеф так, что я на ногах еле устояла. – Колобка, репку, царевну несмеяну и Поросенка Хрюню.

— Да ты что? А как же Гвендолина Аристарховна? Она же прима наша, – хмыкнул Борек. У меня тут же всплыла в мозгу помятая пачка советских папирос, которые частенько смолила бабуля. – Но, вообще, давно пора было бабку на пенсию отправить. Ну какой Поросенок Хрюня с морщинистым рылом? Дети пугались уже. Нашу приму уж с фонарями там ищут, – поднял Борюсик указующий перст вк потолку цитадели искусств, – а она все скрученным хвостиком на морщинистом заду повиливает.

— Я откажусь. Увольняюсь я, Борь. Не вышло с меня артистки.

— Ну и дура, – равнодушно дернул плечом напарничек, но тут же зацепился взглядом за конверт, который я так и не удосужилась прибрать в карман и улыбнулся от уха до уха. – Штуку дай до получки. Я верну. Нет ну подумай, везет тебе. А мне… Эх…

Я достала синенькую купюру, прекрасно понимая, что никогда ее больше не увижу. Сунула в руку Борьки и заковыляла по коридору на выход. Надо ехать к маме, надо оплатить ее коммуналку, забить ее холодильник, и подарить ей уже те чертовы духи. Надо. Кому надо?

Я вдруг совершенно явственно осознала, что не живу вообще. Хотя нет, я это осознала, когда вернулась в пустую квартирку, утром первого января. У меня ведь даже кошки нет. Не могу я себе ее позволить, потому что вечно всем что-то должна. У мамы аллергия на усатых полосатых, Димка просто не любит животных. И я… Я по инерции живу думая только о тех, кто совсем не думает обо мне. Я заведу кошку. Твердо решила. И…

Вот только доработаю две недели, как написано в моем трудовом договоре. Сейчас получу роли, отыграю положенный срок. И стану бухгалтером, скучным и пыльным.

И забуду волшебную ночь в лесной избе и ее обитателей.

В кармане звонит телефон. Старенький, дряхлый. Мой то погиб в неравной борьбе с великаном.

— Ты где? Что ты за человек, Николь? Сколько мы должны сидеть у тебя под дверями? – мамин голос, несущийся из трубки, режет слух привычным мне недовольством. Я вечное разочарование.

— Где? Мама, что ты делаешь у меня под дверьми. И почему мы?