Книга Офицерский романс. Из огня да в полымя, страница 66 – Александр Капков

— Может, хватит? – спросил Антон, мало веря в то, что ретивый инструктор успокоится так быстро.

Федор оклемался через минуту и рванулся к нему, горя местью. Антон пригнулся, избегая удара, схватил противника за отвороты пиджака, потянул вниз и, падая, перебросил инструктора через себя. Еще через несколько секунд он сидел на Федоре верхом, удерживая его правую руку ногой. Инструктор, пыхтя, попытался вырваться, но безуспешно и понемногу затих.

— Не рыпайся больше, товарищ. Иначе покалечу. Ясно?

Федор нехотя кивнул. Тогда Изломин поднялся и затем протянул ему руку. Тот, помедлив, все-таки принял помощь врага. Его никто до сих пор так не прикладывал.

— Весело тут у вас, – сказал Антон, подмигнув оторопевшей от происходящего Кате.

Еремей Кацырин по прозвищу Тихий вторую неделю отлеживался на дальнем хуторе у своего родственника. Милицейская пуля зацепила бок, пройдя насквозь. И теперь он ждал, пока все не заживет. Для главаря банды, наводившей ужас на обывателей, кличка была странной. Но объяснялась она просто: Еремей любил решать свои дела по-тихому, без стрельбы, при помощи ножа и кастета. Было время, когда его имя гремело по всей Тамбовщине. Было да прошло. В последний год банда постоянно чувствовала на себе крепкую удавку уголовного розыска. Милиция шла буквально по следам бандитов, нанося удар за ударом. Два предпоследних ограбления провалились, а самое последнее едва не поставило на банде крест. Попали в милицейскую засаду и недосчитались двоих. Еще двое получили легкие ранения. А самому Тихому нападение едва не стоило жизни. Возьми агент уголовки чуть левее.

— Ничего, – думал главарь, он еще посчитается за все.

К обывателям Тихий относился хотя и без жалости, но убивал лишь при необходимости, не зверствовал. Милиционеров и чекистов же ненавидел и мстил им при первой возможности.

Сегодня счет складывался не в его пользу. Банда из шести человек, включая его самого, вынуждена была зализывать раны и прятаться в самом укромном месте, куда Тихий старался заглядывать пореже, чтобы лишний раз не наводить на след. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности. Мало того, что хутор отстоял от деревни без малого на семь верст, и вокруг было безлюдно, так еще и лес начинался сразу за задним двором. Пути бегства главарь наметил давно и выбирал их тщательно. Вернее, этими путями он пользовался еще в ту пору, когда был в повстанческой армии Антонова. Вместе с троюродным братом, про кого говорят: седьмая вода на киселе, Тихий воевал с красными почти год. Когда объявили амнистию всем повстанцам, брат Никодим вернулся к крестьянскому труду, а Тихий – к своему прежнему ремеслу, если таковым можно назвать грабеж. Но прежняя дружба между ними не угасла. На хуторе Никодима прятал Тихий награбленное, предпочитая золото и деньги. От вещей старался избавляться. Хранилось здесь и оружие: ручной пулемет, винтовки, обрезы и револьверы. На целый взвод бы хватило. Не любил Тихий шуметь, но при необходимости не гнушался и пострелять.

В далеком теперь девятисотом году привез отец двенадцатилетнего Еремея в Тамбов учиться сапожному ремеслу. На многочисленную семью с большим количеством мальчишек земли не хватало. Некоторых отправляли в город на заработки. Первые годы Еремей послушно работал шилом и дратвой, постигая сапожное дело. Не раз и не два драл ему вихор хозяин, изредка мог заехать и кулаком. Еремей терпел. Став подмастерьем, начал зарабатывать. Часть добытых трудом денег посылал в деревню. Хозяин, выпив, нахваливал его руку и глазомер. Говорил, что будет парень хорошим мастером. Его, старика, за пояс заткнет. Все изменила революция тысяча девятьсот пятого года. Бурные события закрутили в своем водовороте Еремея. Пока одни бастовали и устраивали восстания, другие грабили лавки и магазины, мародерничали и набивали карманы. Еремей сошелся с лихими ребятами, научившими его другим навыкам. Твердая рука и глазомер и тут помогли бывшему сапожнику. Он стал пользоваться шилом, чтобы успокоить жертв, вздумавших кричать или сопротивляться. Виртуозным ударом под сердце или в печень приобрел он авторитет среди подельников. Шило – такова первая кличка, какой обзавелся Еремей в уголовной среде. Так потянулся за ним кровавый след. Гулял Еремей недолго. В девятьсот седьмом попался на разбое. По молодости получил шесть лет каторги. Отбывал ее Тихий на Сахалине, откуда вынес ненависть к государственной власти и к любым ее представителям. На этот раз на свободе погулял он подольше, до лета шестнадцатого. Теперь вменялось ему убийство полицейского. И срок он получил более серьезный – десять лет. И снова начавшаяся революция изменила его судьбу. Еремей оказался в числе тех, кого освободил по амнистии министр юстиции Керенский. Таких называли «керенскими птенцами». Подавляющее число их было осуждено по политическим статьям, но встречались и уголовники. Еремею повезло: убийство представителя старой власти преступлением новой не считалось. Эх, и погулял же Тихий всласть в последующие годы. Он сколотил банду, разросшуюся до двадцати человек. Грабил не только квартиры богатеев, но и банки, конторы, склады и железнодорожные станции. Когда же за него всерьез взялись чоновцы21^[21] и разбили банду в пух и перья, Тихий вспомнил о своем крестьянском происхождении и вернулся на Тамбовщину, где разгоралось восстание против коммунистов и продразверстки22^[22]. Он оставил на время прежнюю уголовную деятельность и честно сражался с красными. Однако при возможности тайно брал, что шло в руки. В этой крестьянской войне погибли все близкие родственники Тихого, что укрепило его ненависть к Совдепии. Вернувшись после разгрома восстания к грабежам и налетам, он снова собрал банду и орудовал по всей губернии, срывая куш то там, то здесь. Тихий не был дураком. Видел, что власть крепнет и ведет с бандитами непримиримую борьбу. Рано или поздно придет и его черед. Об этом своем будущем конце в схватке или у расстрельной стенки он думал спокойно. За свои злодеяния в тюрьме ему не сидеть. Оставалась только высшая мера революционной защиты. Значит, будет Тихий гулять, покуда может. То, что его до сих пор не взяли, он был обязан своей осторожности.