Книга Птицеферма, страница 90 – Татьяна Солодкова

— …и вообще велел не соваться к вам, – окончательно добивает меня женщина и пытается захлопнуть дверь перед моим носом.

Перехватываю дверь и для верности ставлю ногу на порог.

— Сова, у него ребра сломаны, бровь рассечена так, что надо шить. Ссадины, царапины. Есть глубокие. Если все это ничем не обработать, оно воспалится! Дай хотя бы самогон.

Она упрямо поджимает губы и качает головой. Чем же Глава ее взял? Угрожал? Она же очевидно болела за Пересмешника.

— Он может умереть, – заканчиваю гораздо тише.

Если у меня будет самогон и нитка с иголкой, то смогу хотя бы обработать раны. Правда, я рассчитывала на какие-нибудь средства для ускорения регенерации, которыми Сова обрабатывала мою спину, и болеутоляющие. Но черт с ними, хотя бы это.

Женщина медлит. Молчит, думает.

Вижу, что ей хочется помочь, но Глава чем-то ее запугал.

Я в отчаянии.

— Давай скажем, что я украла эти вещи или отобрала у тебя силой, – прошу, понижая голос до шепота. Должно быть, сейчас я выгляжу по-настоящему жалко. Да и испачканное в крови Пересмешника платье сменить было некогда.

Сова ниже меня, и ей приходится поднять голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Смотрит в упор.

Мне хочется провалиться сквозь землю – не умею просить. И если бы средства для лечения нужны были мне самой, я бы умирала от боли, но даже не подумала упрашивать. Проблема в том, что пострадала не я.

Сова вздыхает, медленно кивает и убирает руку с ручки двери, которую сжимала все это время, чтобы я не ворвалась в комнату. Не произнося ни слова, уходит вглубь помещения.

Не решаюсь войти без приглашения, вытягиваю шею.

Сова роется в ящиках старого комода. Извлекает на свет какой-то пустой флакон, переливает в него жидкость из полного побольше – ставит на подоконник. Моток ниток с воткнутой в него крупной кривой иглой – на подоконник.

Затем, кряхтя, опускается на колени и вытаскивает из-под кровати квадратный сундучок. Откидывает крышку и вынимает оттуда прозрачную упаковку с цветными пилюлями. Отсыпает лишнее, оставляет штук пять, закручивает – на подоконник.

Туда же отправляется тюбик с мазью.

Смотрю на все это широко распахнутыми глазами.

Сова возвращается к двери.

— Зеленые – жар, синие – боль, – произносит свистящим шепотом. – Остальное – разберешься. – И вдруг резко и громко: – Ты дурная, что ли, Гагара?! Филин сказал ничего тебе не давать, значит, не дам! Разбирайтесь сами! Мало лекарств! Мало! Пересмешник – парень крепкий, само пройдет. А то вдруг кому нужнее.

Прижимаю ладонь к сердцу, не зная, как еще могу выразить свою благодарность, и отступаю от двери.

Сова только отмахивается.

Тут же распахивается соседняя дверь, и из комнаты высовывается Чайка.

— Так и знала, что клянчить придет, – комментирует то, что прекрасно слышала через дверь – не иначе изначально дежурила на пороге в ожидании свежей сенсации. – Правильно, Сова, гони ее в шею.

— Так гоню, – откликается та. – У нас медикаментов – раз-два и обчелся, а она клянчит. Здоровый молодой мужик – ишь как Момота завалил – оклемается за пару дней.

Возмущение Совы звучит очень натурально. Чайка верит сразу и безоговорочно.

— Вот и я, и я так думаю, – радостно поддакивает.

Лица Совы она не видит. Пожилая женщина стоит за полуприкрытой дверью, что позволяет ей возвести глаза к потолку и скорчить гримасу отвращения. С трудом сдерживаю улыбку.