Книга Птицеферма, страница 91 – Татьяна Солодкова

— Думай молча, – бросаю сплетнице и быстро ухожу по коридору, изображая злость и досаду.

— Глядите-ка, обиделась, – слышу быструю речь Чайки. – Видать, втрескалась-таки в парня. А он-то все, не может теперь. Наверняка ж отбили все…

Сова что-то отвечает, но я уже далеко – слов не разобрать.

Мои плечи сотрясаются от беззвучного смеха. Должно быть, истерическое.

* * *

Пересмешник по-прежнему не спит, держится. Сидит на кровати, привалившись спиной к подушке, укрытый по пояс одеялом, и прижимает полотенце к брови, из которой все еще обильно сочится кровь.

— Ты долго, – вздыхает с облегчением, будто уже думал, что я не вернусь.

— Филин запретил тебя лечить.

— Злится.

Пожимаю плечами.

— Момот был его любимчиком.

— Тебе его не жаль?

Этот вопрос застает меня уже на подоконнике. Оборачиваюсь.

— Момота? – зачем-то переспрашиваю. – Мне Кулика жаль. И Олушу.

— И меня, – подсказывает все еще не растерявший своего красноречия Пересмешник.

— И тебя, – соглашаюсь. – Я быстро, – обещаю и спрыгиваю с подоконника на улицу.

Сейчас главное – чтобы меня никто не заметил под окном Совы.

* * *

Швея из меня отвратительная, как я и думала.

Перетянуть ребра, обработать мелкие раны – на это меня хватает. А вот с рассечением на лице приходится повозиться. Болеутоляющее Пересмешник принял, но то ли мы не дождались активации его действия, то ли Сова перепутала лекарства. По тому, как он скрипит зубами, пока я шью ему бровь, становится ясно, что делаю я это на живую. Вожусь долго – опыта нет, да и игла неудобная.

— Теперь наши отношения точно вышли на новый уровень, – бормочу, споласкивая с рук кровь. У меня ощущение, что я перемазана ею с ног до головы. Сколько ее сегодня потерял Пересмешник, и думать боюсь.

На этот раз мой пациент не отвечает.

Оборачиваюсь: глаза закрыты, дыхание ровное. Кажется, уснул.

Сходить бы к реке, помыться самой… Но эту мысль я отбрасываю довольно быстро – мне все еще страшно, что он умрет. С сотрясением мозга шутки плохи. Да и ребра…Тут нет медсканеров – кто знает, нет ли внутреннего кровотечения.

Чувство непривычное – впервые в своей новой жизни по-настоящему боюсь за кого-то.

В дверь стучат.

Матерюсь сквозь зубы и иду открывать, на ходу оглядываясь – не проснулся ли. Пересмешник не шевелится, глаза не открывает. Видимо, сейчас его и пушкой не разбудишь.

На пороге – Рисовка.

— Гагара, ты пойдешь на похороны? – спрашивает, переминаясь с ноги на ногу.

Вот это скорость у Филина. Хочет поскорее все забыть, как страшный сон? К чему такая спешка?

— Глава велел меня привести? – спрашиваю прямо.

Рисовка качает головой.

— «Позвать». Это дословно.

Когда человека зовут, он ведь может отказаться, верно?

— Тогда передай, что я пока не могу оставить Пересмешника.

— Передам. – Рисовка кивает и уходит, не задав ни единого лишнего вопроса и не пытаясь заглянуть через мое плечо в комнату. Те же Чайка или Кайра ни за что бы не упустили возможности что-нибудь разнюхать.

Прикрываю за ней дверь и возвращаюсь к больному.

Касаюсь лба – более влажный и менее горячий. Хорошо.

Сажусь на край кровати у бедра Пересмешника и несколько минут просто смотрю на него. Сейчас его сложно назвать красавчиком. Ну или разве что красавчиком, побывавшим в мясорубке. Почему же Кайра так в него вцепилась?