Книга Коммунальная квартира, страница 5 – Алевтина Варава

Дело то было давнее, ещё времён НЭПа.

Определили в ту пору в Г-образную комнату некоего Станковского В. Н. И действительно никто во всей квартире так и не узнал, как эти вот инициалы расшифровываются, настолько суровым был товарищ Станковский. Трудился он цензором созданного недавно ГлавЛита Народного комиссариата просвещение РСФСР.

Может быть, оттуда и проистекала легенда о том, что погубили Станковского ненапечатанные слова закрытых газет. Хотя всё тот же старожил Семён уверял: это сделала конкретная женщина, та самая, что теперь и живёт в Г-образной комнате вместо Станковского на той стороне и всех вновь прибывших выдворяет упорно.

Нашли Станковского удавленным галстуком в кровати. И, хотя был тот привязан к металлическим трубкам спинки, в самоубийство не верили: не таков был товарищ Станковский, совсем не таков.

Галстук отбыл вместе с телом, и вроде как именно благодаря его стараниям никого из домочадцев в итоге так и не арестовали.

Инне Михайловне больше нравилась легенда о шептании ненапечатанных слов, сломивших Станковского. Что бы там Семён ни говорил. Ей вообще не улыбалась идея сосуществовать на одной жилплощади с убийцей.

Тем более, конкретную женщину никто никогда не видел. Да и поверить в то, что помнит Семён так хорошо 20-е годы, никто не мог толком, и потому история злодеяния оставалась тёмной.

Считалось, что те самые слова (или конкретная женщина) и донимали всех новых жильцов.

Хотя, например, Мякушкины наверняка переехали из-за Новогодних игрушек…

Мякушкины продержались в Г-образной комнате рекордный срок в два с половиной года. В целом, все были уверены в том, что они стали величиной постоянной и останутся в квартире навсегда. Мякушкиных не смущали шепотки ненапечатанных слов (или конкретная женщина), синхронизированный с электробритвой Витеньки торшер и даже ночные блуждания бабки Марфы. Они примирились с ковровой дорожкой в коридоре настолько, что после особенно напряжённых смен грузчиком Аркадий Мякушкин ложился там в одних купальных трусах и уговаривался с пылью о чём-то вроде массажа.

Лида Мякушкина подружилась с Инной Михайловной, и они вместе шили детям одежду на новенькой швейной машинке: чёрной, с узором, стоящей на прямоугольной деревянной подставке с отсеком для хранения ниток. Машинка была их гордостью, и после, уезжая, Лида Мякушкина оставила её в дар очень растрогавшейся оттого соседке.

Совсем ещё маленькая Настёна дружила с Димкой Мякушкиным, и они учились проказничать на пару: то навяжут Демьяновым кошкам бантов на хвосты, то нарисуют на обоях девочку из палочек и с кем надо уговорятся о том, чтобы она танцевала, то организуют настоящую экспедицию в кладовку.

Вот с кладовой-то всё и пошло.

Обнаружили там дети пыльную коробку с Новогодними игрушками. И тут же всё ими на доступной общей территории украсили, хотя был на дворе март. Очень Димке захотелось Нового года. Так сильно захотелось, что на следующий день было тридцать первое декабря.

Но только у одних Мякушкиных.

У них в комнате резко стало холодно, а из щелей на окнах подуло зимней стужей. У Лидии на службе всякий раз оказывался сокращённый день. По телевизору в комнате Мякушкиных с тех пор всегда показывали Андропова. Что бы ни готовила Лидочка, стоило отвернуться — и получался салат оливье.