Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 24 – Константин Зайцев

— То, что ты хотел сделать, это перебор, парень. Не на моем турнире, — произнёс голос за моей спиной. Голос человека, которому не нужно повышать тон, потому что весь мир и так слушает его, затаив дыхание. Голос хозяина этого турнира…

— Успокоился?

Я закрыл глаза и выдохнул сквозь зубы, чтобы успокоить всю дурную кровь, что ещё бурлила в жилах. Ярость уходила медленно, нехотя, как уходит из тела застрявший осколок, повинуясь воле целителя, но она уходила, и на её месте осталась только холодная, звенящая пустота, позволяющая ясно мыслить. Я коротко кивнул, и одного раза было достаточно, чтобы трава отпустила.

Она опала с меня разом, лоза за лозой, беззвучно втянулась обратно в пол и стены, будто её никогда и не было, и вот это напугало меня сильнее самих пут. Спеленать чужого хищника мог бы всякий, у кого хватит силы. А вот отпустить его точно в тот миг, когда он сам перестал быть опасен, ни секундой раньше, ни секундой позже, — это уже не сила. Это чутьё. Тот, кто стоял за моей спиной, читал меня, как открытую книгу, и знал, что я успокоился, раньше, чем я сам себе в этом признался.

Тело отозвалось болью сразу, как только исчезла державшая его трава. Каналы горели, мышцы плеч ныли, надорванные сверхусилием, которого это молодое тело не тянуло, и я машинально пустил по ним тонкую нить энергии, залатывая порванные волокна на ходу.

Первым делом я повернул голову к Алисе.

И застыл.

Над моей Зрящей уже работал целитель. Молодая девушка, в простом дорожном платье. Её длинные тёмные волосы были собраны в тугой узел — похоже, чтобы не лезли в рану. Она стояла на коленях прямо в крови и костях, не заботясь ни о подоле, ни о том, как смотрится со стороны. Первое, что я отметил: она опустилась к раненой без приказа. Никто её не посылал, не подзывал, не указывал — она просто оказалась там раньше всех, едва бой остановили, и это сказало мне о ней больше, чем сказали бы любые регалии. Так двигаются только настоящие лекари. Те, у кого чужая рана дёргает изнутри, как своя.

Второе, что я отметил, — руки.

Её ладони лежали на лице Алисы, и от них шёл ровный тёплый свет — не рваный, не пульсирующий, каким он идёт у недоучек, а ровный, как пламя хорошей лампы. Она не давила силой. Она вела её тонко, экономно, слой за слоем, и я, даже отсюда, даже не касаясь, читал её работу, как читают чужой почерк. Сначала остановить кровь — крупные сосуды, потом мелкие. Потом снять болевой шок, но не весь: боль — это карта, по ней лекарь видит, где рвано. Потом мягкие ткани, послойно, изнутри наружу. Классическая школа, вбитая в пальцы годами, и вбитая хорошо. Я сам работал бы так же. Точнее — я работал бы так же, будь у меня сейчас её резерв и её руки, а не это выжженное тело с полупустым ядром.

Целитель во мне, тот, что орал и рвал всю пелену, наконец замолчал. Мою девочку держали правильные руки. Лучшие, чем мои — сейчас.

— Тише, тише, маленькая, — говорила девушка негромко, и голос у неё был как тёплая вода. — Не тяни руки к лицу. Знаю, что жжёт. Жжёт — это хорошо, это живое. Дыши со мной, вот так. Сейчас будет легче.

И Алиса, закаменевшая от боли и шока, послушалась, начав дышать. Сначала рвано, потом ровнее, попадая в ритм чужого голоса. Это тоже был уже показатель серьёзной школы: не просто сила или техника, а просто правильный голос в правильный момент. Лекарь, который умеет лечить словом до того, как коснётся раны, стоит двух, которые умеют только светом.