Книга Пятнадцать лет молчания, страница 35 – Сергей Иванович Зверев

— Мы близко, — прошептал Калинов, глядя в смотровое стекло на сгущающиеся сумерки. — Очень близко.

Их высокотехнологичное снаряжение — тепловизоры, радары, системы связи — лежало молча. Их главным инструментом теперь были старый секстант, бумажная карта, ледомерный шест и калькулятор Смирнов, вычислявший поправки на искажение. Они пали до уровня первооткрывателей. Но они все еще были на охоте. И их добыча наконец перестала быть невидимой.

Три часа они двигались по «каналу» — узкому, нестабильному коридору, где электронные призраки, порожденные ШУ-9, отступали, позволяя навигаторам на несколько минут показывать относительно верные координаты. Это была иллюзия стабильности, тонкая паутина порядка, сотканная в сердце хаоса, и Калинов это понимал лучше всех. Его аналитический ум, этот отлаженный инструмент, уже вычислял вероятность сбоя, оценивая каждый километр пути как отсроченный приговор. Арктика не терпела иллюзий. Она уничтожала их с той же безразличной, тотальной жестокостью, с какой многометровый паковый лед столетиями крошил и поглощал стальные корабли.

Первым, почти неуловимым признаком надвигающейся катастрофы стал ветер. Сначала это был лишь усиливающийся, высокочастотный свист в многослойных бронированных стеклах иллюминаторов, похожий на комариный писк. Затем «Вепри» начало слегка, почти неприлично покачивать порывами, хотя они ехали по, казалось бы, монолитному ледяному полю, толщина которого исчислялась метрами. Казалось, сам воздух сгущался, становился вязким и враждебным.

— Майор! — Голос Смирнова из динамика был ровным, но в его глубине слышалось напряжение. — Получаю аномальные данные с внешних датчиков. Атмосферное давление падает неестественно быстро, словно кто-то выдернул пробку из дна мира. Температура… скачет. Было минус сорок пять, теперь минус пятьдесят два. Ветер усиливается до пятнадцати метров в секунду и продолжает расти. Вектор — северо-западный, встречно-боковой.

Калинов молча подошел к блистерной установке, протер смотровое стекло рукавицей. Пейзаж за бортом преобразился, потерял свою монотонную ясность. Белая мгла сгустилась, стала молочной, почти непрозрачной, как взболтанная вода. Снежная пыль, поднятая с поверхности, слилась с низкой свинцовой облачностью, полностью стирая границу между небом и землей. Исчез горизонт. Они оказались внутри белой сферы, чьи стены медленно, но неумолимо сжимались. Это было классическое, безошибочное начало пурги — настоящей, арктической, той, о которой старые поморы складывали легенды.

— Мороз, доложи состояние машин, — приказал Калинов, его голос был ровным, протокольным, лишенным всякой эмоциональной окраски, хотя внутри все сжалось в один тугой ледяной ком. Природа вступала в игру, отбрасывая доску с шахматными фигурами Захарова, и ее атака была куда страшнее, примитивнее и беспощаднее, чем любые технологические уловки. Против стихии не было алгоритма, не было уязвимости, которую можно было бы эксплуатировать. Была только грубая сила и воля к жизни.

— Головной «Вепрь», — сразу откликнулся Дятлов, и в его голосе слышалось напряжение человека, ведшего непрерывный бой с металлом и холодом. — Система отопления салона работает на пределе расчетной мощности. Теплопотери через корпус критические, датчики показывают, что сталь промерзает насквозь в менее защищенных местах. Расход дизеля за последний час вырос на сорок процентов. Двигатель пока держит обороты, но при дальнейшем падении температуры до минус шестидесяти возможны проблемы с запуском из-за загустения моторного масла и парафинизации топлива. Второй «Вепрь» докладывает о нарастающей вибрации в правой гусенице. Подозреваю обледенение в системе натяжения и в опорных катках — ледяная крошка набивается в щели, как цемент.