Книга Рецепты любви и убийства, страница 19 – Салли Эндрю

Воспоминания с утренним светом рассеялись, но тревога осталась, и я никак не могла успокоиться. Поэтому испекла свой фермерский хлеб из овса, семян подсолнечника и патоки.

Переложив тесто в чугунную форму, вынесла его на веранду, где уже светило солнце.

Позвонила в нашу редакцию, но никто не ответил. Когда тесто поднялось, я разделила его на две формы для выпечки и отправила в духовку. Пока они пеклись, я оделась, но обувь надевать не стала. Потом смазала батоны маслом и завернула каждый в отдельную салфетку.

Съела мягкий теплый хлеб, один ломтик намазала маслом и абрикосовым джемом, другой – сыром. Не знаю, осела ли на душе тревога, но еда осела очень приятно в моем желудке.

Пока мыла посуду, слушала стрекот цикад. Может, эта их песня – к дождю? Ведь становится все жарче. Или это – брачный зов? Цикады не стесняются, все зовут и зовут. Самец много времени проводит в укрытии, потом ненадолго выбирается наружу и создает свою безумную музыку. И вся она – на одной бесконечной ноте. Наверное, его жизнь в солнечных лучах слишком коротка, тут не до суеты. Возможно, это только для меня вопль отчаяния, а самке цикады эта музыка радует слух.

Я наполнила банку сухариками из мюсли на пахте – отнести в офис. Но ехать туда мне почему-то не хотелось. Тем не менее я привела в порядок волосы, накрасила губы, надела фельтскуны цвета хаки и направилась к машине.

Возле переднего колеса машины лежало что-то маленькое, в перьях. Мертвая птица. Голубь. Неужели это я его сбила? Нет, не похоже, что птицу переехали. Никаких внешних повреждений – просто мягкое мертвое тельце. Я положила сухарики на пассажирское сиденье и подняла птицу. Такая легкая… но на сердце стало тяжело. Я положила тельце под хлебный куст у края подъездной дорожки. На кусте были маленькие красные цветочки.

В небесно-голубом бакки было не слишком жарко, спасибо эвкалиптам с их тенью. По дороге я опустила стекла, и теплый ветер растрепал мне волосы и высушил помаду на губах.

У офиса я остановилась подальше от «тойоты» Хэтти, запаркованной очень криво. Идя по дорожке ко входу, я услышала громкий голос Хэтти.

— Боже мой, Джесс, – говорила она. – Вот уж не думала, что ты такая бессердечная.

Голос Джесси:

— Ну, Хэтти…

— Разве можно так вторгаться в личную жизнь? Скорбящего?

— Я снимала телеобъективом, он меня даже не заметил.

— Тебя туда пригласили? Или ты и правда помчалась за машиной скорой помощи?

— Ладно вам… Она ехала со включенной сиреной, прямо передо мной. Между прочим, я журналист-расследователь.

— Вздор.

Дверь была открыта, они сидели за столом Джесси. Хэтти хмурилась, но, увидев меня, попыталась смягчить выражение лица.

— Мария… – сказала она.

— Привет, танни, – улыбнулась Джесси.

Хэтти – человек вежливый, наезжать на Джесси в моем присутствии – это не ее стиль. Но Джесси сама не думала униматься.

— Посмотрите на фотки, – предложила она нам обеим.

Я взглянула на экран ее компьютера.

Первая фотография была сделана издалека: ферма, машина скорой помощи и санитары.

Джесси неторопливо перелистывала снимки:

Мужчины в белом. Носилки, тело женщины, ее рука в гипсе. Красивые нос и рот, каштановые волосы до плеч. Бледная кожа, глаза закрыты. Видимо, сорок с небольшим. Мужчина лет пятидесяти, стоит, руки бессильно повисли вдоль боков, машина скорой помощи отъезжает. Волосы жесткие, жидкие бакенбарды, рот чуть приоткрыт. Лицо полное и в то же время пустое.