Книга Другие американцы, страница 42 – Лайла Лалами

— Дрисс, – просила я, – расскажи, как прошел день?

Но после долгого рабочего дня, после готовки и уборки, которыми ему теперь приходилось заниматься после работы, у него совершенно не оставалось сил. Вечер за вечером он плюхался в кресло, закрывал глаза и отвечал: «Я слишком устал, чтобы разговаривать».

После родов я надеялась, что все станет как прежде, но Нора постоянно плакала, и плакала она не от того, от чего обычно плачут младенцы: не потому, что у нее болел животик, или она была голодна, или подгузник пора было поменять. Она лежала в кроватке, спала или играла и вдруг, ни с того ни с сего, начинала вопить. Никогда не могла понять, что с ней такое. В конце концов я бросила работу в магазине. Я не жалею, что стала домохозяйкой, ни в коем случае, дочери – свет моей жизни, просто я надеялась, что после всех этих жертв мы станем крепкой семьей, но оказалось, что мои дочери живут в совершенно разных мирах.

Возможно, всему виной разница в возрасте. К тому времени, как Нора доросла до кукол и игрушечных грузовичков, Сальма уже переключилась на настольные игры и «Монополию». А может, у них были слишком разные характеры. Нора любила слушать музыку в одиночестве в своей комнате, а Сальма не могла обойтись без подруг из волейбольной команды. Они даже внешне совсем разные, не скажешь, что сестры. У Сальмы светлая кожа, как у ее отца, а у Норы – темная, как у меня. Шли годы, а я чувствовала себя все более одинокой: муж постоянно на работе, одна дочь занимается медициной, другая – музыкой. Наша семья превратилась в чайный сервиз из комиссионного магазина, в котором всегда чего-то не хватает.

После смерти Дрисса Нора вернулась домой, что стало для меня большим утешением, ведь мне было бы тяжело оставаться одной в доме, к тому же я попросила ее разобраться с мелкими делами: отправить плату в морг, забрать из химчистки костюм отца, который он отнес туда за неделю до несчастного случая, пригнать домой его машину с той улицы, где она осталась. В перерывах между этими мелкими поручениями она заходила в отцовскую спальню, прикасалась пальцами к его щетке для волос, доставала из шкафа его пиджаки и вдыхала их запах, куталась в них. Я застала ее за этим накануне школьного спектакля: она сидела на кровати в отцовском пиджаке и смотрела на свои ноги. «Нора», – окликнула я ее, но она меня не услышала, мне пришлось дотронуться до ее плеча, чтобы она обратила на меня внимание, заметила, что я стою рядом.

Она выглядела потерянной. В каком-то смысле такой она и была. Она постоянно витала в облаках, и, думаю, именно поэтому отец оставил ей немного денег, чтобы она могла начать все сначала, может быть, выбрать карьеру получше, но эти деньги очень расстроили ее сестру, и потому они устроили такую свару в школьной столовой. В тот вечер я не могла сосредоточиться на спектакле: мне больно было слышать, как ссорятся мои дочери, будто они чужие друг другу, не сестры вовсе, и поэтому я позволила туману вновь поглотить меня, унести в счастливое прошлое, в то время, когда мы с Дриссом были молоды, когда мы все еще были вместе, были семьей.

Елена играла в школьном спектакле добрую фею и была в восторге, что наденет парик со светлыми волосами. Это было заметно, потому что она все не могла налюбоваться на себя в зеркале над комодом, кокетливо наклоняла головку и улыбалась своему отражению. Ей было всего восемь, а она уже подражала женщинам, которых видела по телевизору. Как только Марисела приколола парик к ее волосам, она качнулась вперед на стуле, чтобы дотянуться до пластиковых клипс, которые лежали на комоде между одеколоном и моей обезболивающей мазью.