Книга Другие американцы, страница 94 – Лайла Лалами

— Что-то случилось? – встревоженно спросила я. Я испугалась, что он пришел так поздно, и в то же время обрадовалась, понадеявшись, что он наконец решился на то, что давно обещал.

— Я только что получил стипендию Ланнана, – ответил он.

Это была его первая крупная стипендия после многих лет равнодушия со стороны грантовых фондов. Тогда он обзывал критиков, входивших в состав жюри, баранами и бездарными писаками, но теперь его глаза лучились счастьем, а глубокие морщины вокруг рта разгладились.

— Давай отпразднуем, – предложил он, зайдя в квартиру.

Марго, читавшая журнал на диване, прошаркала мимо нас к себе в спальню. Я достала бокалы для шампанского и смотрела, как Макс сражается с бутылкой. У него были очень темные волосы на руках, на правом запястье он носил старые механические часы – стекло треснуло, но время они показывали точно.

— Эвелин с Изабеллой сегодня вечером ушли в поход, – сказал он, – а Иэн ночует у друга.

— Значит, ты можешь остаться на ночь?

— Да, могу остаться на ночь.

Хлопнула пробка от шампанского, а Марго хлопнула дверью. Я отложила работу, пила шампанское и слушала Макса. Он собирался отправиться в путешествие по США и брать интервью у бывших участников «Всадников свободы»^[46], тех, кто еще жив, он надеялся, что сможет использовать отдельные цитаты, чтобы составить историю их борьбы.

— Вроде того, что делает Светлана Алексиевич, только более правдиво, – сказал он.

Меня страшно раздражала эта его манера высмеивать других писателей, особенно женщин. Он даже не спросил, над чем я сейчас работаю. Вообще-то, за исключением того вечера, когда мы познакомились, он редко проявлял интерес к моей музыке. На следующее утро, когда я еще лежала в постели, а в голове пульсировало от начинающегося похмелья, он встал и начал собирать сумку. Он возвращался к жене, детям, к своим каждодневным обязанностям, а меня оставлял одну. Кем я была для него? И вдруг я поняла кем, так же ясно, как если бы он сам мне объяснил. Я была бутылкой шампанского, личным праздником. Я приподнялась на локте и сказала, что ему придется выбрать между мной и семьей.

Неделями я ждала от него весточки, ждала бы и дальше. Для меня оказалось полной неожиданностью то, что произошло между мной и Джереми в Джошуа-Три. Меня покорил пыл, с которым он заключил меня в объятья, растрогала нежность, звучавшая в его голосе. Меня ошеломило, что мое тело жаждало жить, цеплялось за жизнь, радовалось любому утешению, которое только могло найти, в то время как сердце тосковало по старому миру, такому, каким он был, когда в нем жил отец. Время, проведенное с Джереми, было настоящим утешением, часами, когда я не ссорилась с сестрой, не критиковала маму и не разочаровывалась в себе. С ним я могла просто быть самой собой, пусть даже совсем недолго. Он был взрослой версией того мальчика, которого я когда-то знала, мальчика доброго, веселого и отзывчивого, и все же я боялась, что за этой легкостью скрываются тревожные тайны.

Каждый раз, когда Джереми приходил ко мне в домик, он чинил в нем что-нибудь. Один раз он заменил фильтры в испарительном охладителе, в другой раз – перегоревшую лампочку над плитой. Одним утром я поймала его на том, что он разглядывает шаткие стулья вокруг обеденного стола.