Книга Пристегните ремни. Взлетаем!, страница 71 – Тина Джель

— Они сказали? — уточняет у неё мужчина, помогая мне.

— Ну сам посмотри, они все разные, откуда такие ещё могут быть? Вон с узкими глазами, — не толерантная карибинериха имеет в виду Лерку по-видимому. — Рыжая, — Я. Хорощо, что дылдой не обозвала. — Мелкая, темненькая, — Милочка наша. — И кто ещё полезет в драку с этими… — предположительно кивает на кусты, где так и стоят девицы с их коллегой и кого-то ждут. Кстати, вполне мило друг с другом там беседуют похоже.

— Я тебиа люблююю… — говорит придурок с подбитыми яйцами, наклонившись к Милке.

Мы не колемся. Молчим. Даже Милка на этот раз молчит.

— Ну, может быть, — делает он выводы, несмотря на наше молчание. Поднимается, отходит немного в сторону от нас и начинает вдруг рассказывать: — Я когда в армии служил, нас как-то в Африку отправляли, рядом с нами русские стояли, классные ребята, надо сказать, покуролесили мы с ними на славу, но cazzo, (мужской половой орган, употребляется в разговорной речи очень часто) я ни разу никого не смог в рукопашном победить… — замолкает, поворачиваясь на звук приближающегося автомобиля. — А, вон и папаша наш приехал, — сообщает он. и идёт в кусты.

— С ним вроде можно договориться, может попробовать? — шепчет Милка.

— Фу, Мил, фу! У него между ног яичница, — Лерка, блин.

— Тихо, — шиплю, прислушиваясь к речам в кустах.

И мне почему-то кажется, что кто-то, кому-то, там в кустах, денег даёт…. И кто-то эти деньги берёт. И это похоже на правду, потому что буквально через несколько минут, из кустов возвращаются уже оба блюстителя порядка, и, судя по шуткам и выражениям лиц, вполне себе счастливы.

— С этими что делать будем? — спрашивают друг у друга.

— Да они молчат, не говорят ничего, — отвечает кажется тот, что без яиц.

— Тогда в участок их, пусть другие разбираются, если молчат…

Я в участок не хочу. Да и не могу я в участок. Нас в ресторане ждут. У нас сегодня вечеринка.

Решение приходит молниеносно.

Медленно поднимаюсь с земли, всем своим видом демонстрируя безобидность и покорность, медленно достаю из лифчика пятисотку экспроприированную у Лерки. И, помахав купюрой туда-сюда перед носом, как веером, говорю по-итальянски:

— Договоримся? — подкрепляя своё офигенное предложение, от которого, как мне кажется, ну просто невозможно отказаться, самой очаровательной улыбкой, какую только могу исполнить.

Но что-то опять идёт не так, о чём я начинаю догадываться почти сразу, а именно, в тот самый момент, когда пространство вокруг оглушает истошный Милкин вопль на безупречном английском:

— Шутка! Она не такая… — орёт Милка во всё горло, но, увы, поздно.

Если коротко: всё, что можно было сделать неправильно — мы сделали.

* * *

— Нет, то СИЗО, что было в аэропорту, мне нравилось больше, — тянет невесело Лерка, вспомнив наш прилёт в Италию.

С нами не стали больше церемониться, попросили сдать телефоны, документы и закрыли в какой-то холодной комнате с серыми стенами.

— То СИЗО… да, — тянет Милка, — там хотя бы тепло было… и ходить можно было…

Мы прижимаемся друг к другу, чтобы совсем не окочуриться от холода. Непонятно, зачем они эти долбаные кондёры включают? Вопрос риторический если что.

— Я надеюсь, они нас всё-таки до аэропорта подкинут с мигалками, документы-то наверное посмотрели, — оптимистично предполагаю я.