Книга Синдром отмены, страница 100 – Виктория Сталь

Кирьян проверял оружие. Два пистолета, один автомат, который он припрятал в машине ещё до побега. Патронов было мало, на один хороший бой. Он пересчитывал их снова и снова, как будто от этого их количество могло измениться.

Эля собирала вещи. Одежду, еду, воду. Руки двигались автоматически, а мысли были далеко, с Мартой, которая спокойно, как будто ничего не происходило, выкладывала пироги из печи на деревянное блюдо.

Герман подошёл к ней, когда она завязывала узел с вещами.

— Дай мне руку, — сказал он.

Она протянула. Он взял её ладонь и положил в неё что-то холодное и тяжёлое. Нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий, который Кирьян дал ему перед побегом.

— Зачем?

— На всякий случай. Если нас разделят. Если кто-то подойдёт слишком близко. Ты должна быть готова защищаться.

— Я не умею.

— Я покажу.

Он встал у неё за спиной, обхватил её руку своей и показал, как держать нож: лезвием вниз, вдоль предплечья, скрытно. Как бить, коротко, без замаха, снизу вверх. Куда бить: под рёбра, в шею, в пах.

— Если он схватит тебя, бей в пах. Если он выше, под рёбра. Если он в бронежилете, в шею. Не думай. Просто делай.

— Я не смогу.

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты пережила три месяца ада. Убить того, кто хочет убить тебя, это легче.

Она сжала нож в руке. Он был холодным, чужим, пугающим. Но она не отложила его. Спрятала в карман. Кивнула.

— Я готова.

— Я знаю.

_____

За час до полудня Марта позвала всех к столу.

— Садитесь, — сказала она. — Последний раз. По-человечески.

Они сели. Пироги, чай, мёд в розетке, всё как в первый день, когда они приехали. Только теперь воздух был другим. Гуще. Тяжелее. Марта разлила чай по кружкам, и все заметили, что у неё дрожат руки. Впервые за всё время.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно, — что эти тридцать лет... они были не зря. Не только потому, что я служила. А потому, что я дождалась вас. Всех, — она посмотрела на Элю. — Тебя, — на Германа. — Тебя, — на Кирьяна и Мику. — И вас, мальчики. Я не знала, что вы существуете. Но теперь знаю. И это делает всё, что было до, осмысленным. Понимаете?

— Понимаем, — сказал Кирьян.

— Вот и хорошо. А теперь ешьте. Пироги стынут.

Они ели молча. Пироги были вкусными. Марта пекла их всю ночь, не спала, и теперь смотрела, как они едят, и в её глазах было что-то похожее на покой.

— Что ты им скажешь? — спросила Эля. — Когда они придут.

— Правду. Что вы были здесь. Что ушли. Что я не знаю куда.

— Они не поверят.

— Конечно, не поверят. Будут кричать. Может, ударят. Это не страшно, меня били и раньше.

— Марта...

— Тише, девочка. Я знаю, что делаю. Я тридцать лет служила в этом доме. Я знаю их слабые места. Их страх перед старым хозяином. Их суеверия. Их жадность. Я смогу с ними говорить. А если нет, что ж, я прожила долгую жизнь. Дольше, чем многие.

Эля не ответила. Она смотрела в свою тарелку и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха, от благодарности. От любви к этой старой женщине, которая стала ей ближе, чем родная мать. Герман встал из-за стола. Подошёл к Марте. Она подняла голову и посмотрела на него, снизу вверх, потому что он был намного выше.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё закончится. Я вернусь за вами.

— Знаю, — она кивнула. — Такие, как ты, всегда возвращаются. Я же говорила.