Книга Синдром отмены, страница 94 – Виктория Сталь

Их с Германом комната была маленькой, с одним окном, выходящим в сад. Старая железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка, стул. На стене выцветшая икона Богородицы. На подоконнике засохшая герань в треснувшем горшке. Пахло деревом, пылью и сушёными травами, Марта развесила пучки по углам от моли.

Эля закрыла дверь. Повернулась к Герману. Он стоял у окна, глядя в темноту, как всегда, как он делал это в убежище, как он делал это всю жизнь.

— Как ты? — спросила она.

— Не знаю.

— То, что рассказала Марта...

— Я не хочу об этом говорить. Не сейчас.

— А о чём ты хочешь?

Он повернулся к ней. И в его глазах она увидела то, чего не видела с их первой ночи, даже не желание, а что-то более глубокое, более отчаянное. Голод. Не тот, от которого хочется есть. Тот, от которого хочется жить. Чувствовать. Дышать.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Сейчас.

Она не стала спрашивать, уверен ли он. Не стала напоминать, что за стеной люди. Просто подошла и взяла его за руку.

— Тогда возьми.

Он прижал её к стене, не грубо, но настойчиво. Его губы нашли её шею, туда, где ещё не до конца сошли синяки, и он целовал их, каждый по очереди, как будто извинялся за то, что не мог защитить её от всего мира. Она запустила пальцы в его волосы и притянула ближе.

Одежда полетела на пол. Его водолазка, её свитер, его штаны, её брюки, всё смешалось в одну кучу. Он подхватил её под ягодицы, она обвила ногами его талию. Он вошёл в неё стоя, прижимая к стене, и она застонала громче, чем следовало, но ей было всё равно. Пусть слышат. Пусть знают. Она жива. Он жив. Они вместе.

Он трахал её у стены, быстро, сильно, с той самой страстью, которая была не про боль, а про свободу. Она кончила первой, закусив губу до крови, чтобы не закричать. Он следом, уткнувшись лицом в её плечо. Они сползли по стене на пол, всё ещё сплетённые, всё ещё дрожащие.

— Прости, — выдохнул он. — Я не должен был так сразу. Без нежности.

— Было отлично.

— Но я не был нежным.

— Иногда нежность, это не медленно. Иногда нежность, это когда тебе нужно, и ты берёшь. А я даю. Это тоже нежность. Понимаешь?

— Кажется, да.

— Вот и хорошо.

Они лежали на полу, на куче одежды, и восстанавливали дыхание. За стеной слышались приглушённые голоса, Кирьян и Марта что-то обсуждали на кухне. Мика, кажется, снова возился с антенной на чердаке. Жизнь продолжалась. Но у них была эта минута. Эта комната. Эта тишина.

— Я не знал, — сказал он вдруг. — Про брата. Про мать. Про всё.

— Это не меняет того, кто ты.

— Меняет. Я думал, я никто. Сирота. Номер. А у меня была мать. Имя. Дядя, который меня продал. Брат, который... — он осёкся.

— Который мучил меня.

— Да.

— И которого ты убьёшь.

— Да.

— Это не меняет того, что ты чувствуешь?

— Нет. Он мой враг. Кровь не делает его братом. Кровь делает его просто ещё одной целью. Ещё одним человеком, который заслужил смерть.

Она повернулась к нему лицом. Провела пальцами по его шрамам.

— Ты удивительный. Другой на твоём месте сломался бы. А ты стоишь. Держишься. Живёшь.

— Потому что ты рядом.

— Это взаимно.

Они не могли оторваться друг от друга.

Это был голод, тот самый, о котором пишут в книгах, но который редко случается в жизни. Не просто желание, не просто страсть, а физическая, почти болезненная потребность быть рядом. Касаться. Чувствовать. Дышать одним воздухом. Как будто за те три месяца разлуки у них накопился дефицит близости, и теперь организм требовал восполнить его, немедленно, полностью, без остатка.