Книга Синдром отмены, страница 95 – Виктория Сталь

Днём, пока все были заняты они уединились в бане. Старая, прокуренная, пахнущая берёзовым веником и дымом, она стала их убежищем. Герман затопил печь, и через полчаса баня прогрелась. Эля сидела на деревянной лавке, завернувшись в простыню, и смотрела, как он подбрасывает дрова. Его спина была покрыта шрамами, она уже знала каждый, но всё равно пересчитывала взглядом.

— Иди ко мне, — позвала она.

Он обернулся. Подошёл. Она потянула его за руку, усадила на лавку рядом с собой. Провела ладонями по его груди, по животу, спустилась ниже. Он был уже готов, с ней он всегда был готов.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь.

Она оседлала его сверху, медленно, глядя в глаза. Он держал её за бёдра, не направляя, просто поддерживая. Она сама задавала ритм, сначала медленный, почти медитативный, потом быстрее. Ему нравилось, когда она была сверху. Нравилось, что она берёт инициативу. Нравилось, что она не боится. Он смотрел на неё, мокрую от пота, с растрёпанными волосами, с полуоткрытыми губами, и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее.

— Смотри на меня, — сказала она, заметив, что он отводит взгляд. — Не отворачивайся. Я хочу видеть тебя. Всего.

— Я уродлив.

— Ты мой. Хватит спорить.

Она наклонилась и поцеловала его шрамы. Каждый. Медленно. Тот, что на скуле. Тот, что через всю щёку. Тот, что на шее. Тот, что на плече. Она целовала их, как будто каждый поцелуй мог стереть память о боли. Он закрыл глаза и отдался этому ощущению, не физическому, другому. Ощущению, что его любят. Всего. Без условий. Без страха.

— Ты больше не зверь, — прошептала она ему на ухо, продолжая двигаться на нём.

— Я зверь, — ответил он, сжимая её бёдра. — Но ты мой повод. Мой единственный повод быть человеком.

Она кончила с его именем на губах. Он с её. И это было как молитва. Как клятва. Как обещание.

Потом они лежали на лавке, мокрые, распаренные, обессиленные. Герман принёс ковш холодной воды, вылил на камни, и баня наполнилась густым, обжигающим паром. Эля закашлялась, рассмеялась, перевернулась на живот.

— Ты когда-нибудь был в бане? — спросила она.

— Нет. Только в душевых. Общих. Холодных. Нас загоняли туда раз в неделю, смыть грязь и кровь.

— А веник? Ты знаешь, что такое веник?

— Знаю. Теоретически.

— Хочешь попробовать?

— Это больно?

— Немного. Но приятно.

Она встала, взяла берёзовый веник из угла, окунула его в тёплую воду. Потом подошла к Герману, который сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на неё с лёгким подозрением.

— Ложись на живот.

Он подчинился. Она начала осторожно хлестать его по спине, не сильно, просто чтобы разогнать кровь. Листья прилипали к шрамам, вода стекала по бокам. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как его мышцы постепенно расслабляются, впервые за долгое время.

— Нравится? — спросила она.

— Да. Странно. Но да.

— Это называется «париться». Обычные люди делают это каждую неделю.

— Я не обычный.

— Знаю. Но теперь ты можешь попробовать всё, чего был лишён. Баня. Пироги с капустой. Прогулки под дождём. Кино. Ты когда-нибудь был в кино?

— Нет.

— Вот видишь. У нас много дел.

Она отложила веник и начала массировать его плечи, осторожно, обходя самые болезненные шрамы. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как напряжение уходит из его тела, медленно, как вода из перевёрнутой чаши.