Книга Мой Рим, страница 116 – Верона Виера

Рассеянным взглядом она скользит по моему лицу:

— Просто хорошо? Тебе абсолютно безразлично почему?

Устав стоять, мама выдвигает стул из-за стола. Она садится на край, опускает локоть на стол и, подперев ладонью голову, пальцем указывает на место рядом:

— Сядь.

Послушно сажусь, ожидая, что разговор будет долгим.

— Конечно, не все равно, мам! – оправдываюсь, потому что это правда, но разрываться на части я больше не хочу.

— Мам… мама, мам… – ее глаза внезапно застилают слезы, а голос пронзает усталость и горечь. – А я не могу так больше!

Мама словно копила их всю жизнь, а теперь они вырвались наружу. Только не понимаю, в какой именно момент я вдруг стала для нее плохая.

— Я стараюсь, Верон, правда… но не могу!

Стерев с щек слезы, мама глубоко вздыхает, изображает улыбку и смотрит с жалостью в глазах. Разве не я должна ее жалеть?

Но мама продолжает:

— Я не могу заставить себя любить тебя так же, как Карину. Не получается. Прости!

А я не могу больше не плакать:

— Мам, все, что Никита сказал, – это неправда!

Не понимаю, как еще ей объяснить, что я – не такая. Что меня можно любить.

— Я про твоего отца, – мама прерывает мои дальнейшие попытки оправдаться. – Когда он смотрит на других баб, я не могу. Я сразу вспоминаю тебя. Тебя!

Теперь в ее взгляде сверкает капелька презрения. Видно, что она все еще не может решиться на важный разговор, а то, что было до – совсем не важно. Но я догадываюсь, о чем он будет – о том самом прошлом, которое нельзя простить. И, видимо, не только отцу, но и мне тоже.

Ищу в себе мужество принять правду спокойно. Уверена, маме тяжелее.

— Я из детского дома, да? – помогаю вопросом.

Наверное, если бы она курила, то сейчас бы выкуривала сигарету одну за другой, и я вместе с ней. Так страшно мне никогда еще не было.

— Нет, – мама мотает головой и протяжно выдыхает, собирается с мыслями. – Когда я была беременна Кариной, твой отец загулял. Все мужики так делают. Но тихо. А твой отец… – она замолчала. – Твой отец загулял с моей лучшей подругой, – мама усмехается куда-то в пустоту и переводит взгляд на меня. – Я ничего не знала. Просто лучшая подруга внезапно перестала общаться со мной.

Мама стирает с щек змейки слез и, шмыгнув носом, продолжает. А я внимательно слушаю. Наверное, именно так себя чувствуют психологи – отстраненно впитывают чужую боль.

— Я подумала, что со мной просто стало неинтересно. Кто захочет обсуждать круговорот пеленок и прочие моменты материнской жизни?

Мама тяжело выдыхает, ищет поддержку где-то в потолке:

— Боже, я думала, это просто… говорить правду, – она снова смотрит на меня. – А потом он приводит тебя и говорит, что ты его дочь, от нее. А я смотрю на тебя – копия Танька! Глаза только твоего отца, – она улыбается, но с грустью. – Карине было уже три года, тебе два.

— А?.. – мне сложно кого-то другого назвать мамой.

— Сгорела, – мама подтверждает свои слова короткими кивками. – Заживо… вместе с родителями. Тебя успели вытащить. Возможно, они тогда что-то отмечали… крепко спали.

— Это ужасно… – я пытаюсь хоть что-то вспомнить, но кроме детских ночных кошмаров с огнем, ничего не приходит в голову.

— Да… ужасная смерть, – видно, что мама уже хочет прекратить разговор, чтобы не слышать моих вопросов. – Мы решили тебя оставить себе. Семья все-таки лучше, чем детский дом. Я старалась, Верон, правда! Но чем ты старше, тем труднее. Ты можешь называть меня мама, но не требуй от меня большего! Прошу! Я всегда выберу Карину.