Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 57 – Юлия Арниева

Мэри отчитывалась коротко: производство шло ровно, мальтийская партия благополучно ушла с конвоем, Хейс получил новый холст от Эдварда и сменил гнев на милость, а аптекарь сделал её матушке предложение, и теперь она печёт пироги к помолвке.

Финч извещал, что мистер Радд выедет из Лондона дилижансом до Норвича и будет у нас числу к пятнадцатому; в постскриптуме поверенный прибавлял, что взял на себя смелость заказать у мастерской Брама два комплекта чаш с медными клапанами и сифонами, по чертежу, который я ему отправила.

Последний конверт я узнала по почерку раньше, чем перевернула его печатью кверху.

Гренвиль писал из Берлина, и письмо его было безупречно светское, что хоть зачитывай вслух за завтраком в любом обществе. Он поздравлял графа и графиню Хавершем с наступившим новым годом. Сообщал, что прусская зима оказалась куда менее гостеприимной, чем ожидалось, дороги до Одера занесены снегом, а сам он задержится в Берлине лишь на неделю, чтобы дождаться разрешения продолжить путь в Санкт-Петербург. Просил засвидетельствовать глубочайшее почтение лорду Хавершему. И лишь в самом конце, между дежурными учтивостями, стояла фраза, которую я перечитала трижды: «Здешние ночи, графиня, бесконечно холодны, и ни один приём у прусского короля не способен вернуть тёплый свет, что я оставил в Лондоне».

Я сложила листок по старым сгибам и долго сидела, глядя в окно на заиндевелый парк. Внутренне я всё ещё была там, в заснеженном Берлине, или в холодном дорожном дормезе, летящем к Санкт-Петербургу…

Однако Хавершем-холл требовал моего присутствия. Заперев письмо в ящик стола, я отправилась вниз. Первую половину утра заняли обязанности хозяйки дома: вместе с экономкой мы обходили кладовые, проверяя запасы свечей и мыла. После, я наскоро пообедала у себя в малой гостиной — днём мы с графом всегда ели порознь, у каждого хватало своих забот, — и до самых сумерек засела за стол, строча ответы на письма.

Час перед ужином принадлежал Джейн: ещё в Лондоне я начала учить её грамоте, и теперь мы продолжали при свече в моей малой гостиной. Читала она уже сносно, по складам одолевая молитвенник и обмирая от гордости, а вот перо её слушалось плохо, и, выводя кривые буквы, она смешно высовывала кончик языка от усердия. Зато счёт давался ей налету, и я уже прикидывала, что года через два из неё выйдет помощница экономки почище иной дочери зажиточного фермера.

Затем тетради убирались, и Джейн принималась за свои прямые обязанности — помогала мне сменить дневной наряд на вечернее платье. Затянув шнуровку у меня на спине и расправив складки, она отпускалась вниз, на кухню, ужинать и пересказывать слугам дневные чудеса со стройкой.

Мой же путь лежал в малую столовую. Под мерный стук приборов и молчаливое присутствие Фентона, следившего за переменой блюд, мы с графом проводили положенный час в степенной беседе: о погоде, видах на урожай и столичных новостях. Это была неизменная дань приличиям, но едва эта церемония завершалась, мы перебирались в библиотеку. Там, у камина, меня ждали карты и хозяин дома, игравший в пикет азартно, желчно и, к моему тайному удовольствию, не уступая мне ни единого пенса. За картами он разговаривался, и я узнавала о его предках больше, чем могла бы выудить из всех подписей к унылым парадным портретам в длинной галерее Хавершем-холла.